Страница 7 из 17
Охранники внесли «распашонку», расстелили на полу. Это был четырехугольный кусок прорезиненной ткани с отверстиями для шнурков.
Коммес рукой указал на «распашонку», поднял хронометр.
— Решай! Раз… два… Десять! Начинайте!
Два надзирателя подскочили ко мне, сорвали с меня одежду. Я закричал, вырываясь из крепких рук:
— Оставьте меня! Я ничего не знаю!
— Лжешь! — злорадно возразил Коммес. — Скажешь!
Надзиратели повалили меня на расстеленную «распашонку». Я ощутил, как тугая ткань стягивает тело, задерживает дыхание, останавливает кровь. Болью резануло виски, тяжелыми стали веки. Захватило дыхание, не хватало воздуха. Я захрипел.
— Развяжите!.. Не могу…
Ко мне подошел врач, попробовал пульс.
— Еще выдержит, — успокоил он.
— Слышишь, что сказал врач? — цинично промолвил Коммес. — Еще выдержишь! Но я прикажу снять распашонку. Будь умнее!
— Я ничего не знаю…
— Вот упрямый! — пробормотал Коммес. — Негодяй!.. Дайте ему котлет!
«Котлетами» тюремщики называли резиновые шланги, наполненные водой. Они при ударе не оставляли следов на теле, причиняя страшную боль.
Надзиратели выполнили приказ шефа. На меня обрушился град ударов. Я потерял сознание.
Очнулся я на каменном полу. Было темно, сыро, холодно. Ночная свежесть вернула мне сознание. Жар сжигал мое тело, разрывал голову.
— Пить! — простонал я, жадно глотая холодный воздух. Дыхание со свистом срывалось с моих запекшихся губ. — Пить…
Я слышал, как звякнуло окошечко. Послышался равнодушный голос:
— Не сдохнешь! Воду получишь завтра.
Я изнемогал. Из последних сил дополз к стене, слизывал влагу, покрывавшую камни. Она была насыщена плесенью и смрадом, не утоляла жажду. Опять куда-то проваливаюсь…
Холод пронзил тело. Черная решетка. На ее фоне мерцающие звезды… Я все вспомнил. Тюрьма Маро-Mapo! Значит, я выжил после «распашонки»…
— Пить! — застучал я в дверь, изнемогая от жажды.
Низкий гул покатился по коридору.
— Замолчи! — крикнул надзиратель за дверью. — Опять котлет захотел?
— Умираю…
— Не подохнешь! — проворчал кто-то за дверью.
Я упал на холодные камни пола. Слезы ярости и отчаяния полились из глаз.
Пилюля! Я вспомнил о ней. Моя последняя надежда. Она была спрятана в уголке куртки. Вернули ли мне одежду?
Я пощупал вокруг себя. Наткнулся рукой на куртку. Слава богу! Я быстро вытащил шарик. Пилюля осталась цела. Они не нашли ее.
Я в изнеможении откинулся на спину, закрыл глаза. Спокойно. Надо вытерпеть до среды. Мне уже нечего терять. План Мориса — единственный шанс на спасение.
Перед рассветом я задремал. Боль немного затихла. Жажду смягчила прохлада.
Утром в карцер зашел начальник тюрьмы с надзирателями. Он наклонился надо мной. Послышались вкрадчивые слова:
— Одно слово — и ты получишь все: пищу, воду, хорошую комнату! Господин Коммес не забыл своего обещания. Ты будешь свободен, если…
Я нашел в себе силы пробормотать в ответ:
— Оставьте меня в покое!
Начальник отошел от меня. Послышался его голос:
— Пусть подыхает!..
Загрохотала дверь. И снова мое сознание окутал мрак.
В полдень, когда отблески солнечных лучей проникли в карцер, надзиратель принес мне кружку воды к полфунта черного хлеба. Это была трехдневная норма.
Я не дотронулся до хлеба, но воду жадно выпил…
Проползла неделя. Неделя несказанных мук — физических и духовных. Я не знал, что решила администрация, как обернулось дело с побегом Потра, но меня не трогали. Несколько раз приносили воду и хлеб, но врача не присылали, несмотря на мои настойчивые просьбы. Начальник тюрьмы, видимо, решил доконать меня.
Я тщательно считал дни. В среду на рассвете сто раз прошелся по карцеру, держась за стенку. Ноги подгибались, все тело ломило. Тяжело будет мне уходить, если даже план удастся, но иного пути нет. Это — единственный…
Перед заходом солнца была проверка. Я ожидал этого времени. За несколько минут перед этим я добыл заветную пилюлю. Какое-то мгновение колебался. Получится ли? Быть может, я собственными руками приближаю смерть? Вдруг Морис оставил мне яд? Записка — только утешение, а на самом деле он хочет избавить меня от многих лет каторги? Впрочем, если даже так — спасибо ему за все! Пусть лучше смерть, чем вечные муки. Будь что будет! Я перешагнул грань, за которой уже нет страха.
Я проглотил пилюлю, лег на спину. Прислушался. В конце коридора слышался лязг запоров, шаги надзирателей.
Судорога свела мои руки и ноги. Мгновенно одеревенело тело. Но странное дело, сознание было ясное. Я чувствовал, что сердце и легкие почти перестали работать.
Дверь в карцер открылась, донеслись слова:
— Никак не подохнет!
— Что-то он не шевелится, — произнес голос Коммеса. — Ну-ка. послушайте сердце!
Кто-то склонился надо мной.
— Готов…
— Зовите врача.
Через несколько минут вошел врач. Он дотронулся рукой до моего тела, послушал сердце.
— Мертв!
— Составьте акт, — сказал Коммес. — Смерть от воспаления легких. Как это у вас называется?.. Пневмония?.. Позовите могильщика.
— Слушаю! — ответил угодливый голос начальника тюрьмы.
Тюремщики вышли. Воцарилась тишина. Тишина и мрак. Исчезли боль и страдания. Время как бы остановилось.
Потом какие-то звуки пробились в мое сознание. Что-то гремело, глухие раскаты разрывали пространство.
С трудом сообразил — гроза. Как некстати! Если меня повезут, промокну до костей.
В карцер кто-то вошел. Послышался хриплый голос:
— Сто чертей ему в печень, нашел когда подыхать! Такой ливень, а мне — вези! Пусть полежит до утра.
— Вези, вези! — грозно крикнул другой вошедший. — Не раскиснешь!..
Я чувствовал, как меня схватили за руки и ноги и понесли из карцера. Как только вышли из тюрьмы, на меня хлынул дождь, оглушил раскат грома. Меня раскачали, швырнули на повозку и чем-то накрыли.
Заржала лошадь, дернула повозку. Очевидно, мы подъехали к воротам, которые со скрипом открылись.
— Тпру! — закричал могильщик. — Спешишь, проклятая! Не хочешь мокнуть? Я что, хуже тебя?
— Что там? — послышался сонный голос. — Мертвец?
— Да…
— Кто же?
— Да этот, которому распашонку надевали.
Послышался скрипучий смех, потом кашель.
— А ты почему сегодня здесь? — удивился могильщик. — А где Крокодил?
— Его пока отстранили от работы, ищут виновного… Ну, где лом-то?
Меня охватил ужас. Значит, Крокодила нет! Теперь мне пробьют грудь ломом!
Заскрипела дверь. Голос надзирателя.
— Ну и погодка!
— Побыстрее! — сердито отозвался могильщик. — Я вымокну, как курица!
— Ну его к дьяволу! — ~ проворчал надзиратель. — Не хочу выходить. Сам пробьешь возле могилы.
— Сразу бы так! — пробормотал могильщик. — А то морочишь голову… Но, кляча!
Повозка двинулась…
Вскоре я почувствовал, как проходит состояние транса. Можно было пошевелить пальцами ног и рук. Упруго сжалось сердце, теплая волна покатилась от груди к ногам.
Мелькнула мысль — может быть, встать? Но я сдержал себя. Пусть могильщик отъедет подальше. Надо выиграть и время. Нельзя рисковать последней надеждой.
Гроза утихла, отдаляясь. Я поднял тяжелые веки. Меня покрывала грубая мешковина, по ней стучали теплые капли дождя.
Повозка дребезжала по скалистой дороге. Могильщик что-то напевал себе под нос.
Лошадь остановилась. Могильщик слез с передка, зазвенел чем-то металлическим. Затем отбросил мешковину.
Я застонал, зашевелился, приподнялся на руках.
— А-а-а! — дико закричал могильщик, бросая лом, пошатнулся, потерял равновесие и упал на землю.
Я сполз с повозки и исчез в ночной тьме.