Страница 56 из 89
Едва Ясенев сказал, что слово предоставляется майору Козлову, как зашумел лесок, люди зашевелились, устраиваясь поудобнее, и замерли. «Дружная часть — как пальцы одной руки», — отметил Козлов и начал рассказ. В лесу было темно. Отблески небольшого костра, за которым стоял Козлов, освещали только нескольких человек. Все они были незнакомы Козлову, и лишь майор интендантской службы сразу привлек его внимание. Он протискался сюда уже после того, как Козлов начал говорить, зашикал на матросов, заворчавших на него, и уселся на самом виду. Он внимательно выслушал все и лишь после этого спросил:
— А в чем особенно нуждаются катера? Я имею в виду снабжение.
— Вроде бы не жаловались, — уклончиво ответил Козлов, которому как-то и в голову не пришло интересоваться этим вопросом: Норкин командует — у него и голова болит.
И тут собравшиеся зашумели:
— Так они и будут жаловаться! — Не на таковских напали!
— Кого больше всех кроет комдив, тот и виноват!
— Это и есть Чернышев, — шепнул Ясенев, кивнув головой на майора интендантской службы. — Ишь, как ест тебя глазами!.. До утра к себе в батальон не попадешь.
Чернышев в это время что-то говорил одному из матросов. И хотя тот кивал головой, майор интендантской службы в заключение погрозил кулаком. До Козлова долетел только обрывок фразы:
— Как для его лучшего друга…
Ясенев закрыл собрание, и сразу кто-то взял Козлова за локоть. Это был Чернышев.
— Зайдем ко мне на базу, товарищ майор? Тут две особы страстно желают побеседовать с вами, — предложил он и показал глазами в сторону.
Козлов посмотрел туда же и увидел двух женщин,
— Кто это? — спросил он.
— Одна — жена Селиванова, а другая… Норкиным интересуется.
— Норкин разве женат?
— Не так чтобы официально, — вильнул в сторону Чернышев. — Пойдем, а? Ночью и Чигарев должен подойти с катерами. Знаешь его? Он теперь человек семейный. Да, наверное, и жену его знаешь? Ковалевская? Врачом была в ополчении под Ленинградом. Пришла к нам девчонка девчонкой, а теперь такая дама, глянешь — посторонишься!.. Так пойдем, а?
Предложение было заманчивое: хотелось и поговорить о Норкине, и познакомиться с его новыми друзьями, да и самому повидать старых знакомых. Но не случайно и Голованов и Ясенев, правда в шутливой форме, намекали на то, что он до утра в свою часть не попадет. Пренебрегать таким предостережением не стоит: на первых шагах споткнешься — долго замаливать вину придется. И Козлов решился:
— Не могу, товарищ майор…
— Просто — Василий Никитич. А тебя?
— Борис Евграфович, — машинально ответил Козлов, — Как так не можешь? Да мне комдив голову оторвет, если узнает, что я его дружка не угостил!
— Спасая свою голову и приглашаете? — съехидничал немного обиженный Козлов.
— Да разве ее спасёшь? С этой стороны солому стелешь, а тебя в другой угол бросает!.. Зайдем, а? Всем хочета; про своих послушать.
— Ведь сейчас рассказывал.
— Э-э, пустое! — перебил его Чернышёв и махнул рукой. — Я, наверное, не меньше твоего прослужил и знаю, что не обо всем на собрании расскажешь! Демократия демократией, а в армии язык не распускай. Особенно по части взаимоотношений с начальством… Ну на часок заскочи?
— Честное слово, не могу! Ведь я ещё с утра в части не был.
С лица Чернышева сразу слетела напускная слащавая улыбка, и он не стал настаивать. Козлов правильно понял эту перемену: здесь делами службы не пренебрегают, манкировать — никому не позволено.
— А завтра? — только и спросил Чернышёв. — Обстановка не изменится — зайду.
Шел шестой день наступления белорусских фронтов. Остались позади укрепленные полосы. Больше половины своей техники растеряли фашисты на дорогах. Замкнулись кольца вокруг их войск, но они еще сопротивлялись, тешили себя надеждой на возможность спасения. Одна такая группировка, зажатая на левом берегу Березины, уже кончила свое существование: сначала самолеты и танки, а потом пехота сломили ее сопротивление, и первые тысячи пленных потянулись на сборные пункты. Но вторая группировка, засевшая в самом Бобруйске, еще сопротивлялась, бросалась в атаки, надеясь пробиться. Отчасти это удалось: несколько тысяч фашистских солдат прорвались севернее города, но их загнали в леса, где они и нашли$7
Бронекатера все эти дни преследовали убегающего противника, помогали своим дивизиям переправляться через реку. Ни люди, ни моторы не знали минуты покоя, но жертв не было. Смерть, собрав с катеров дань под Здудичами и Паричами, словно насытилась.
Вечером бронекатера подошли к Бобруйску. Черное небо прорезали трассирующие пули и снаряды. Отблески пожаров золотили воду. И справа, и слева, и сзади гремела невидимая артиллерия. Норкин сошел на берег, бросил на землю реглан, растянулся на нем и сказал, закинув руки за голову:
— Так бы и проспал суток двое… Все косточки болят. Рядом с ним разлеглись Селиванов, Ястребков, Латенко, Баташов. Они тоже мечтали об отдыхе: за все эти дни не разделись ни разу, пистолет натер бедро, ноги все еще гудели, чувствовали под собой дрожание палубы, а главное — хотелось спать, спать, спать. Не урывками, минут по двадцать, да ещё скорчившись около штурвала, а спать долго, спать, вольно разметавшись.
— Все-таки до армейцев дойти надо, — сказал Селиванов, устраиваясь поудобнее.
— Следует, — согласился Норкин и замолчал. Конечно, напомнить о себе нужно, нужно и задание попросить, ко как хорошо лежать вот так и ни о чем не думать…
— Давайте я схожу, товарищ капитан-лейтенант? — < предложил Волков откуда-то из темноты.
— И верно, пусть сходит, — поддержал его Селиванов.
— У него ноги молодые, — откликнулся Ястребков и облегченно вздохнул: из командиров отрядов он был самым молодым, и не предложи Волков своих услуг — быть бы ему гонцом.
— Ладно, иди, Волков, — согласился Норкин. — Все ясно?
— Чего яснее, товарищ комдив. Приду доложу, что мы прибыли, и попрошу указать цель.
— Точно… Только быстрей возвращайся.
— Есть, побыстрей!
— Автоматчиков для охраны прихвати!
— Взял двух.
— Добро, иди.
Где-то поскрипывали колёса поеозок, пофыркивали лошади. Это подтягивались обозы, которые наконец-то догнали свои части, ранее стремительно продвигавшееся по бездорожью. Временами слышался человеческий го ор, неторопливый, степенный, хозяйственный: солдат уверен, что поспеет ко времени.
Начальник артиллерии расположился в маленьком домике, чудом уцелевшем в огненной буре, пронесшейся здесь недавно. Сюда тянулись многочисленные нити прогодов, сюда стекались связные, здесь, в кустах, трещали движки радиостанций. Дверь домика непрерывно хлопала, пропуская спешащих офицеров. Вместе с другими вошел и Волков. Скудный свет керосиновой лампы был неспособен пробиться через плотную завесу мохорочного дыма, который не успевал выходить в распахнутое$7
На мгновение все разговоры стихли, а танкист, хотя это и казалось невозможным, подался в сторону. Полковник посмотрел на Волкова, пожевал тонкими губами и спросил:
— У вас все в порядке? — Так точно.
— А начальство живо-здорово?
— Комдив остался с катерами. Готовится к стрельбе. — Свои слова Волков не считал ложью, за которую нужно наказывать, которая является самым страшным недостатком офицера: он соврал, спасая покой комдива. Почему полковник спрашивает о начальстве? Недоволен, что Норкин не пришел сам? Ну и глупо: комдив не мальчишка, чтобы быть на побегушках! Он тоже обязан отдыхать. Небось полковник-то спит в машине? А Норкину когда? Минутки свободной нет. А кроме того, и отдых у него сейчас особенный: лежит на земле и рассказывает офицерам особенности тактики катеров. Разве это не подготовка к стрельбе, к новым боям?
— Вот это напрасно, — покачал головой полковник. — Отдыхать надо.
Волков удивился: как так отдыхать? Тут вон какая горячка, и об отдыхе речи быть не может. Или смеется полковник? Начальник артиллерии заметил нахмуренное лицо лейтенанта, усмехнулся добродушно и сказал неожиданно просто: