Страница 84 из 99
Я не ушла и страховала мотоциклы, когда они проезжали по кочкам и траве. К обеду на равнине, усеянной синеватыми кочками, мы вдруг увидели, что впереди маячат яркие курточки. Сегодня — контрольный срок в Северобайкальске, и, грешным делом, я подумала, что это какие-нибудь спасатели, но это, слава Богу, были никакие не спасатели, нас еще, конечно же, никто не искал, это оказались такие же, как и мы, горе-путешественники, только ехали они на велосипедах. Их было четверо — двое бородатых мужчин и две невысокие, крепенькие женщины. В руках они вели велосипеды. Велосипеды были разные — у кого-то старенький «Спорт», у кого-то и вовсе — обычный «Урал», какие, наверное, уже не выпускают. На багажнике каждого была прикреплена большая велосипедная сумка, вроде нашей «Манараги».
Мужчины радостно улыбались и рассказывали о дороге, а женщины несколько опасливо поглядывали на ребят.
Оказалось, на реке Намаме сошли пять селевых потоков. Именно поэтому мы так давно не видели машин. Машины стоят на берегу и ждут, пока глина подсохнет.
— А дальше? — нетерпеливо спрашивал Мецкевич чернобородого мужчину.
— А, ну перед этой рекой там еще одна река есть, — неторопливо, будто собирался стоять целую вечность на этом месте, говорил бородач, — Там от дождей прижимы образовались. Мы тоже дурни, подъехали к реке вечером, да и заночевали, нет, чтобы пройти сразу. А утром глядим — не проехать. Ну, подошли тяжеловозы и перевезли нас через прижимы, а сами, видите, застряли на Намаме. Так что вы не торопитесь, все равно не пройдете. Ну что, пошли? — он оглянулся на спутников, и они покатили велосипеды дальше.
А мы остались на дороге — смотрели им вслед и завидовали, что велосипеды весят всего килограммов по десять…
— Чё думаете, пройдем, не пройдем? — снова засуетился Вася, но его, похоже, никто не слушал.
В конце концов, никто из местных не верил, что мы и сюда-то добраться сможем.
Так что не так страшен черт, как его малюют…
Группа снова двинулась вперед, а журналисты почти побежали, видимо, надеясь, что там, вот за этим следующим поворотом и откроется им река, на которой их ждут — не дождутся водители тяжеловозов. Но в этот день мы прошли всего восемь километров, и к вечеру вымотались так, что я даже умываться не пошла, это показалось излишеством. А еще у меня поднялась температура.
К вечеру мы вышли на самый тяжелый участок дороги, который всеми — и туристами, и водителями, и спасателями назывался коротко и загадочно: «сто десятый километр».
Здесь к раскисшей глине и грязевым ваннам добавилась колея, овраги и река. Все это вместе представляло собой большой, перемешанный за годы КАМАЗами участок дороги, который был сдобрен только одним удобрением, на который так щедры русские водители — матом. Здесь мотоциклы пришлось нести на руках.
Мы выпали на сухой пригорок к вечеру, уставшие и голодные. Я заметила, что у многих ввалились глаза, и обтянуло скулы, а с меня стали сваливаться военные штаны, да и остальные то и дело поддергивали брюки. Пока ставили лагерь, выяснили, что мы, наконец-то, дошли до Мертвых озер — одно такое озеро, идеально круглое, ровное, находилось рядом, к нему можно было спуститься по поросшему соснами черному склону. Оно оправдало свое название — серо-черное мглистое дно, голый берег, покрытый опавшей хвоей, на котором не было ни травинки. Не было в озере ни водорослей, ни мальков, его поверхность была неподвижной, и было что-то жуткое и пугающее и в этой неподвижности, и в этой тишине, и в этой черноте. Нам было все равно — так мы все устали… Вечером я заметила, что Мецкевич и Будаев курят свернутые трубочкой березовые листья — у них закончились сигареты. У меня они закончились уже давно, ведь запасов у меня не было, но я-то человек привычный. Могу и без табака.
На следующий день дорога стала, как будто, получше — мы ехали по зеленой равнине, на поверхности которой лежали цепочки озер — словно гигантская модница растеряла здесь свои блескучие побрякушки. Озера были разными — большими и маленькими, одни были похожи на большие зеркала, а другие могли быть только бусинами в ожерелье огромной красавицы. Даже уставший Будаев притормаживал, вставал на подножках, вытягивал шею и любовался открывающимися видами.
Дорога выскочила на реку сразу. Шла-шла вдоль дороги сплошная стена леса, в которую и собака-то не пролезет, а потом вдруг она исчезла, дорога разбежалась, подпрыгнула и вильнула в сторону. Мы оказались на берегу. Стоп! Приехали! Наш путь должен был идти вдоль каменистого берега над обрывом. Сейчас со склона на дорогу сошел сель — поток жидкой глины, перемешанный с камнями, кустами и смытыми сверху стволами деревьев. И еще много таких стволов, готовых вот-вот соскользнуть нам на головы, висело над дорогой…
— Ой-е! — повертел головой даже равнодушный к трудностям Андрей Кравчук, — пошли на разведку?
— Пошли, — устало ответил Мецкевич, — пошли…
На разведку пошли все, всем хотелось посмотреть, что же там дальше. Быстро выяснили, что все селевые потоки сошли на расстоянии примерно в семьсот метров.
Два языка были сразу перед нами, еще два можно было легко обойти, спустившись в пойму реки, которую еще не затопило, а дальше… Дальше было пока непонятно, что делать, но ребята решили придерживаться того же принципа, которого до сих пор придерживалась я — решать проблемы по мере их поступления.
Они сделали это. Бросив вдоль пути пару тоненьких лесин, веревками, руками, перетащили один за одним мотоциклы через глину, в которой тонули сами. Мотоциклы направляли по жердям, а сами шагали рядом, над обрывом, по самому краю селя, а внизу были только несколько выбеленных солнцем валунов и кипящая, прозрачная, как воздух, вода.
Когда Алексей подъехал к сели на одиночке, я закрыла глаза и начала молиться. Но, даже закрыв глаза, я видела перед собой и мотоцикл, и сдвинутую на затылок шерстяную шапочку Алексея, и его бешеные от страха глаза, которые вцеплялись в глину, ища правильный путь. Его лицо было в этот момент изумительным: обтянутые скулы, коричневый загар, мягкая темная бородка клинышком и — нечеловеческое напряжение во взгляде и во всей его фигуре. Сдвинутые к переносице брови, напряженные плечи, руки, вцепившиеся в руль, удерживали мотоцикл в равновесии.
От неимоверного напряжения и сосредоточенности он иногда начинал страшно скалиться, показывая свои крупные, великолепные зубы, и вряд ли даже осознавал это.
Когда объехали еще два языка по дороге, которая вилась в пойме реки, стало понятно, что последний сель не взять — он был слишком глубоким и слишком свежим — ноги проваливались в него почти по колено, но дороги нащупать было нельзя.
Можно было просто увязнуть.
— Надо идти, договариваться, — вынес вердикт Алексей, и они втроем — Алексей, Будаев и Мецкевич пошли вперед, обойдя сель понизу.
Водители тяжеловозов, которые, видимо, всею ночь от безделья «бурханили», только-только повылазили из кабин и продрали глаза. И тут повторилась та же самая история, которая уже происходила раньше. Мужики поздоровались, спросили закурить, задымили и… сели, глядя прямо перед собой и покорно чего-то ожидая, — быть может, судьбы, рока или находчивости Алексея.
Алексею ждать, пока они накурятся, было невмоготу. Обсуждать дорогу и погоду тоже смысла не было — все уже знали и всё видели.
— Мужики, поможете нам? — спросил он водителей.
— Какой базар, сейчас соберемся да и подъедем!
Минут через двадцать, сдавая задним ходом, возле сошедшего с горы потока появился тяжеловоз. Белобрысый рослый водитель стал разматывать трос на лебедке.
— По одному?
— А что по одному-то? Цепляйтесь друг за друга, перетащим цепочкой.
Все замялись, никому не хотелось, чтобы его мотоцикл шел первым и принял на себя всю нагрузку. Алексей пожал плечами — кому-то надо было начинать, он завел и первым подогнал свой Гиперболоид к «языку», зацепил крюк на тросе за раму, вытащил свою веревку. Мотоциклы тянули в два приема, — боялись, как бы не порвало рамы. По знаку Алексея водитель тяжеловоза включил лебедку, и мотоциклы, влекомые мощной силой, вгрызлись в грязь. Я никогда такого не видела — ни до, ни после: земля расступалась перед мертвой силой лебедки, и мотоциклы гуськом, отваливая в стороны камни и ветки, ползли вперед.