Страница 91 из 103
И вдруг что-то затемнело впереди. Почудилось, что кто-то плывет.
Чтобы сберечь силы, Норкин еле шевелил ногами. Он совсем прижался к воде… Плывущий близко. Норкин сжал правой рукой нож и приготовился к броску, но знакомый голос произнес:
— Я… Крамарев.
— Далеко?
— Метров сто…
Сто метров! Да разве это расстояние для моряка?! Но Михаилу они показались бесконечными. Правда, с появлением Крамарева сил словно прибавилось, но их хватило ненадолго. Норкин видел, что Крамарев умышленно плывет рядом, что он порой даже не гребет руками, поджидая его, но сам плыть быстрее не мог.
И когда казалось, что еще взмах, другой и наступит конец, рука коснулась дна. Норкин с трудом встал на ноги и зашатался. Крамарев поддержал его, а несколько рук вытащили на берег. Минуты две он сидел ни песке и не мог сказать ни одного слова. Затем, отдышавшись, позвал:
— Никишин.
— Есть.
— Готово?
— Так точно.
— Крамарев. запомнил, где встретил? Иди вместо буйка.
— Есть.
— Начать пуск. Веером. На каждую пару — бечевку длиной метра три. Крамарев — середина.
Скоро первая пара фугасов была отбуксирована к Крамареву и пущена вниз по течению.
Норкин, сдерживая дрожь, следил за работой матросов. Он продрог в мокром белье, нужно было двигаться, но силы еще не восстанавливались, да и наблюдать необходимо. В это время к нему подошел Копылов.
— Раздевайтесь, товарищ старший лейтенант, — сказал он.
— Зачем, Копылов?
— Переоденемся. Мое бельё сухое,
Норкин не заставил себя упрашивать; в стороне и другие матросы охранения снимали одежду: они ждали товарищей, работающих в воде.
План работы на первую ночь был выполнен, и моряки ушли в облюбованную ими балку. Склоны ее поросли густым кустарником, а между его корнями в глинистом обрыве ножами и руками были вырыты глубокие узкие ямы — новые «кубрики». Правда, много неудобств, но приманкой служил немецкий дозорный: его пост в сотне метров от убежища
— Мы с ним на пару охраняем вас, — сказал Никишин матросам. — Пока прошу его не трогать.
И фашист не только спокойно стоял на посту, но даже безнаказанно спускался в балку.
Не успели моряки дойти до своего жилища, как сзади одновременно раздались два взрыва.
— Сработали! — радостно сказал кто-то, но на него зашикали.
Усталые, промокшие, но довольные первым успехом, забрались моряки в норы, свернулись калачиком и уснули. Только два наблюдателя мокли под дождем.
Несколько дней не меркло кровавое зарево над Сталинградом. Матросы с тральщика Маратовского видели его, слышали артиллерийские раскаты, ходили хмурые, злились. Теперь им хотелось быть только в своей бригаде, воевать вместе с другими в осажденном городе, а не утюжить здесь минные поля.
— Видно, забыли про нас, — сказал кто-то из матросов. — Бахчи нам здесь, что ли, караулить?
В его словах была доля правды. По берегу реки к городу все время шло пополнение, а сама река почти бездельничала, пароходы не приближались к фронту, где их подкарауливали вражеские танки и бомбардировщики. К тралению все привыкли, оно стало таким же обязательным и привычным, как ежедневные утренние подъемы или завтрак. Однако эта работа не могла удовлетворить матросов, когда их товарищи сражались в полную силу, когда раненые, которых приходилось перевозить с одного берега на другой, говорили, что катеров в городе не хватает, что их там много, но надо еще больше.
Однако про катер не забыли.
Денек выдался на славу. Солнце забралось в верхнюю точку неба и повисло там, обжигая зноем землю. Хотя бы один листочек шевельнулся! Даже ручьи, бежавшие по галькам в реке, журчали тише обычного, словно и им было невмоготу.
В это время из домика, где размещался штаб дивизиона, в который входил катер, выбежал Мараговский. Широкоплечий, горбоносый, в кителе, застегнутом на все пуговицы, он шел по самому солнцепеку. Он не обходил ручьи, а перепрыгивал через них. Если ему даже и случалось ступить ногой в холодную ключевую воду, то и это не останавливало его ни на минуту.
Еще за несколько десятков метров до катера Мараговский крикнул:
— Вахтенный! Собрать всю команду в носовом кубрике!
Как ни быстро собирались матросы, но не успели они сесть — на палубе раздались топот ног и запоздалая команда вахтенного:
— Смирно!
— Опять через поручни перепрыгнул, — прошептал командир отделения мотористов Хлебников. — Верная примета, что дело будет.
Прогремев каблуками по ступенькам трапа, Мараговский спрыгнул в кубрик. Несколько секунд он стоял, рассматривая матросов, словно прикидывая что-то в уме, потом бросил фуражку на стол и сказал:
— Получен приказ. Ночью прорываемся в Сталинград. Танки фашистские на берегу. Другие катера не прошли… А мы пройдем!
Мараговский откинул со лба черный завиток волос и выжидающе посмотрел на матросов. Кругом знакомые лица. Вон сидит смешливый Миньченко. Сейчас он серьезен.
А Хлебников опять что-то пишет в тетрадке, шевелит губами.
— Кто хочет высказываться?
Секундная выдержка — и поднялся Хлебников. Он откашлялся и развернул свою тетрадь. Мараговский, поморщившись, переступал с ноги на ногу.
— Собственно говоря, — начал Хлебников, — отрезаны мы от Сталинграда…
— Короче! — перебил его Мараговский.
— Пройдем! — рубанул Хлебников рукой по воздуху и сел.
— Правильно, — одобрил его Мараговский. — Трудности есть. Знаем. Не маленькие. Мы должны с ними справиться… Чтобы наверняка справиться, дадим клятву партии?
Матросы зашумели, словно свежий ветерок неожиданно ворвался в душный кубрик, кто-то сбегал за бумагой и чернилами. Мараговский сел к столу, долго записывал то, что говорили матросы, потом перечеркнул и сказал:
— Длинно. Заняты там товарищи и без нашего письма. Короче писать надо. Вот так: «Клянемся, что прорвемся в Сталинград!» Все. Дальше подписи.
— А подпишут все или кто один? — спросил Минь-ченко.
— Все. А ты что предлагаешь?
— Чтобы все.
Остаток дня проверяли оружие, мотор, принимали боезапас, топливо, а ночью, когда на небе замигали первые звезды, катер отошел от берега.
С каждым поворотом реки — ближе Сталинград. На темном небе мелькают отблески пожаров и разрывы зенитных снарядов. Осторожно идет тральщик, наощупь отыскивая фарватер: огни бакенов потушены, а берега исчезли в темноте.
Мараговский стоит в рубке рядом с рулевым Романовым и всматривается в темень, окутавшую катер.
— Тде-то здесь, — прошептал Романов, словно с берега могли услышать его голос.
Мараговский только кивнул головой и сбавил ход до малого. Шума моторов теперь почти не слышно. Замысел командира прост: он пробует проскочить страшную полосу незамеченным.
Внезапно белая ракета, шипя, взвилась вверх и осветила берег, его крутой обрыв и приземистые танки. Не успело исчезнуть на воде ее отражение, как выстрелил из пушки один танк, другой, и над катером, свистя, пронеслись первые снаряды.
— Полный вперед! — крикнул Мараговский. — Огонь! Одна за другой взлетают ракеты, среди орудийных вспышек засверкали пульсирующие огни выстрелов из пулеметов и автоматов. У бортов катера забулькала вода. Брызги и осколки осыпали палубу. Пуля попала в грудь политруку Тимофееву. Он качнулся, зажал рану рукой, да так и остался стоять, наклонившись вперед.
Всплески все ближе и ближе. Вот одна мина разорвалась на корме. Сразу вспыхнула палуба. Матросы на полном ходу зачерпнули ведрами воду и вылили ее на горящие доски. Огненные языки перестали метаться по палубе.
В рубку все время поступают доклады с боевых постов. Только и слышно: пробоина, пожар, раненый, снова пробоина, и так без конца.
— Так не прорваться! — прокричал Мараговский. — Растянут фронт!
Да, не сотню метров, а несколько километров нужно было пройти катеру под сплошным огнем. Не только Ма-раговскому, но и всем другим матросам стало ясно, что фронт не проскочить, что если не на этом, то на следующем километре катер утонет в темной Волге, ее вода погасит последние головешки.