Страница 38 из 57
— Бог каждому определяет его место, — ответил смущенный похвалой отец Иеремия. — Боюсь, стезя полицейского все же не для меня. Мое дело — таинства и молитва.
— И за убийцу вы тоже молиться будете? — хмыкнул Бауэр.
— Он такой же человек, как и все, — вздохнул отец Иеремия. — И ему сейчас куда труднее, чем остальным. Познав грех убийства, сложно остановиться. Вот за это я и буду молить Господа нашего. Чтоб остановил и вразумил.
— Странный вы человек, святой отец, — в голосе Бауэра прозвучало что-то вроде уважения. — Даже будь я верующим, за врагов своих никогда бы не молился.
Он помолчал, а потом добавил:
— А почерк-то точно Феликса. Везде одинаков. И вот еще папка тут с какими-то рисунками.
В найденной жандармом папке лежало несколько акварелей с видами холмов и множество карандашных набросков. Рисунки были талантливы — Феликс умел и любил рисовать. Вот полная мельничиха, переваливаясь, идет по деревне, неся из лавки обрез материала. Вот пастушок гонит стадо коров, а за ним следит из кустов расписанная под пиратку свинья. Молочница ругается с мужем. Мрачный мадьяр на поляне разделывает ножом кабана. Рисунок карандашный, но лужу крови вокруг Феликс раскрасил красной краской. Получилось не просто мрачно, а даже как-то не по себе от такой карандашно-кровавой картинки.
Рука Бауэра выдернула из стопки один из рисунков, и жандарм громко рассмеялся.
На рисунке была изображена полулежащая обнаженная Лаура с бокалом вина, лукаво улыбающаяся художнику.
— Он её все-таки… — последнее слово было не просто нецезурным, но еще и ужасно пошлым. Иоганн против своей воли зарделся, а священник сердито посмотрел жандарма. Под взглядом отца Иеремии тот смутился.
— Извините, святой отец, — пробормотал Бауэр. — Я же солдат все-таки. У нас такие рисунки в окопах ходили… сами знаете, война, пули, смерть. Тут поневоле грубым станешь.
Священник взял из рук жандарма рисунок и поучительным тоном произнес:
— Тут, между прочим, ничего похабного и нет. С любовью нарисовано. Все-таки художником Феликс был неплохим. Вот, кстати, смотрите…
И отец Иеремия вытащил несколько листков с изображением привидений. Иоганн с любопытством посмотрел на них и разочарованно выдохнул. Мадьяр с ножом был по-настоящему страшный, а эти… Ненатуральные какие-то привидения. Словно натянутые на что-то простыни, сквозь которые солнечный свет проходит. Неудачный рисунок.
— Вот она ваша религия, — жандарм постучал пальцем по рисунку. — Сплошные суеверия.
— Суеверия, сын мой, осуждаемы церковью, — вздохнул отец Иеремия. — Истинная вера к ним никакого отношения не имеет.
Жандарм спорить не стал, лишь пожал плечами: у вас, мол, свое мнение, а у меня свое.
Больше ничего в доме семьи Шульц найти не удалось. Когда они вышли на крыльцо, Луна спряталась за облаком, и оттого стало совсем темно. Лишь в прямоугольник открытой двери лился из дома свет, вновь делая тени длинными и нереальными.
— Вы, святой отец, хорошо соображаете, — неожиданно повторил Бауэр на прощание. — Поосторожнее что ли будьте… Жизнь она дороже правды, уж поверьте старому воину.
Помолчал и добавил:
— Темень-то какая… Может вас до дома проводить?
Отец Иеремия ничего не ответил. Лишь отрицательно покачал головой, перекрестился да двинулся с Иоганном в направлении церкви.
24
Луна снова выглянула — теперь она светила в лицо, и тени послушно прятались за спиной.
— Надо бы поговорить с Рудольфом, — озабоченно произнес отец Иеремия. — Но теперь завтра. Ты, наверное, проголодался? Мы ведь с тобой так и не пообедали сегодня…
Иоганн кивнул. Есть действительно хотелось сильно, просто раньше как-то не было времени об этом думать.
Они уже подходили к дому, когда со стороны кутузки раздался громкий крик. Даже не крик, а самый настоящий визг. Отец Иеремия и Иоганн на секунду застыли, а затем священник развернулся и торопливо зашагал обратно.
«Что-то случилось с Себой!» — мелькнуло в голове Иоганна, и юноша рванул с места, обгоняя дядю. Неужели господин Вальтер ошибся? Неужели убийца все же добрался до Себастьяна?
Выскочив на базарную площадь, юноша увидел взломанную дверь кутузки, и сердце его ухнуло в пятки. Опоздал! Понесся еще быстрее, заскочил в помещение — дверь в маленькую комнату, где держали Себастьяна, была распахнута. Он рванул ее на себя, влетел в комнату, споткнулся о рулон сетки и распластался на полу, больно ударившись о стену. В комнате никого не было. Никого. Сел, потирая ушибленный лоб, попытался сосредоточиться, сообразить куда делся Себастьян…
Снаружи послышался непонятный шум, а затем донёсся грозный рык Бауэра:
— Пошёл!
Встав, Иоганн выбрался на улицу. В бледном лунном отсвете к дверям кутузки жандарм вел бродягу Альфонса Габриэля. Тот втянул голову в плечи и, прикрывая голову рукой, пытался защититься от ударов разъяренной мельничихи, суетливо бегающей рядом.
— Что случилось? — спросил Иоганн. — Где Себа? Его убили?
— Сбежал твой Себа, — мрачно ответил жандарм. — Вот этот, мразь, сбил на двери замок, открыл каморку. Сам только далеко не ушел. Марта за поворотом схватила.
— Я от Нины шла, — тут же сообщила мельничиха, видно было, что ей очень хочется выговориться, пусть даже перед мальчишкой. — А они вдвоем как сумасшедшие из-за поворота выскакивают! Думала, украли что. Ублюдок мимо пробежал, а этого я за рубаху ухватила. Так еще, скотина, в грудь меня пихнул со всей дури… у-у-у, сволочь… Ой, святой отец, нет, вы слышали что творится? Среди белого дня людей убивают, среди… — Марта вдруг задумалась, глядя на подоспевшего отца Иеремию и закончила без эпитетов, — среди ночи на людей нападают. Головой ударилась, юбку порвала, чуть жизни не лишилась.
— В кутузку давай, чего стоишь? — Бауэр толкнул бродягу, и тот, запнувшись о порог, полетел на пол. Сел, прижался к стенке, принялся утирать кровь с рассеченной еще на улице щеки.
— Зачем вы так?! — возмутился священник, отодвигая жандарма в сторону.
— Когда эта мразь побиралась да воровала, я в окопах вшей кормил и под французскими пулями в атаку ходил, — глухо прорычал Бауэр. — Вы его пожалейте, да. Вы за него помолитесь, чтоб Господь ваш местечко ему в раю потеплее присмотрел. Пусть покается своим языком лживым, ваш Бог ему и поверит. Всё, голубчик, добегался ты у меня. Допобирался. А ну встать!
Испуганный Альфонс Габриэль поднялся с пола, поддерживаемый отцом Иеремией.
— Я, пожалуй, пойду, — раздался с улицы голос мельничихи и, подобрав порванную юбку, та быстрым шагом направилась домой.
— Выверни карманы! — скомандовал Бауэр.
Бродяга замешкался, и шагнувший к нему жандарм занес руку, чтобы наградить того оплеухой.
— Не смейте его бить! — встал между ними священник.
— Хорошо… хорошо… — немного успокаиваясь, заявил Бауэр. — Но карманы пусть вывернет. Сейчас же. Ну, это что у тебя, голубчик?
На ладони Бауэра лежал спотжетон. Монета, которую Феликс показывал чуть ли не каждому второму.
— Та-а-ак… — Бауэр улыбнулся, и улыбка его не предвещала ничего хорошего. — Вот оно, значит, как. Вот кто у Феликса кошелек украл…
— Не брал я денег! — испуганно произнес Альфонс Габриэль и повернулся к отцу Иеремии. — Святой отец, только жетон свой, что он у меня выманил. Кошелек на землю бросил, монеты рассыпались. Вот вам крест, что не убивал и денег не брал!
— Брехать вздумал, да? Ненужная старая монетка понадобилась? А золотые оставил? — Бауэр размахнулся и со всей мочи ударил бродягу по лицу. Голова того дернулась, и бродяга еще более сжался, пытаясь закрыться одной рукой от нового удара.
— Господин Бауэр! — резко сказал священник, ухватив того за локоть. — Немедленно прекратите!
Жандарм посмотрел на священника и опустил руку.
— В общем так… — произнес он. — Надо искать Себастьяна. Помяните мое слово, святой отец, они Феликса и убили. Один из мести, другой из-за денег. А с запиской мы разберемся. Как миленькие расколются, почему Феликс её написал.