Страница 17 из 65
П П П инстинктивно закрыл дверь, да так быстро, что семенившая позади тетя Соня, даже не успела заглянуть в комнату. Затем комендант посмотрел на вахтершу, пожевал губами и снова открыл дверь.
– И-и-и-го-го, – заржала лошадь над самой его головой.
Петр Петрович отпрянул назад, и взмыленная кобыла тут же проскочила в дверной проем и помчалась по коридору, волоча за собой мертвецки пьяного казака, зацепившегося ногой в стремени. На губах казака гуляла блаженная улыбка, к груди он прижимал непочатую бутылку водки, а многочисленные кресты глухо брякали, словно алюминиевые ложки, отмываемые в тазу.
– Боже мой, боже мой, – глядя вслед кобыле, бормотал Петров. – Боже ж мой!
Потом он медленно повернулся к тете Соне, которая застыла на пороге проклятой комнаты, уперши руки в бока да постукивая носком туфли по порожку, и спросил:
– Вы это видели?
– А что тут видеть? – вопросила вахтерша. – Нет их никаго. Смылись.
– Ускакали?
– А как хатите называйте: удрали, унеслись, улепетнули, стреканули, драпанули, смазали пятки, паказали хвост.
– Хвосты, – поправил П П П. – Их было много. Да еще эти… с саблями.
– Сабель я не видала. Старцы были, не атрицаю.
– Гм… Не больно уж они были похожи на старцев. А этот, с ногой в стремени, так вообще вроде совсем молодой. Ладно, пошли. Надо кобылу словить.
– Какую кабылу? – удивилась тетя Соня.
– Вот те раз, – развел руками Петр Петрович. – Да ту, что по коридору ускакала.
Хранительница «пропойского» порядка как-то странно посмотрела на своего шефа и пожала плечами.
– Это вы каго кабылой-та называете? Я ведь не в курсе ваших апределений.
– Вы что, вообще ничего не видели? – наконец догадался отставной капитан. – А ну-ка…
Он отодвинул рукой тетю Соню и снова заглянул в комнату.
Протяжно гудя, на него несся бронепоезд, грохоча на стыках и выбрасывая в грозовое небо белесые клубы дыма. На бронепоезде были начертаны жуткие в своей нелепости слова: «Смерть мировому капиталу и его наймиту капитану Петрову!»
– Берегись! – заорал Петр Петрович и, ухватив за руку тетю Соню, плюхнулся на пол.
Но так как тетя Соня попыталась вывернуться при падении, получилось, что Петров в аккурат оказался верхом на ней. В этот момент в коридор вошла представительная комиссия, состоящая из членов городской администрации, ГорОНО и профсоюза завода «Припой». Каким ветром задуло ее сюда в столь неурочное время – это навеки останется полнейшей загадкой. Но как бы то ни было, в самый пикантный момент этой истории комиссия оказалась в нужном месте. Казалось бы, здесь и пришел конец карьеры Петра Петровича в качестве коменданта. Но не тут-то было. Мгновенно сообразив, что ему светит в случае, если комиссия превратно истолкует сию его невыгодную позу (впрочем, как она еще могла ее истолковать?), Петров громко, даже брызгая нарочно слюной, заорал:
– Вы что себе позволяете?! А? Немедленно прекратите ваши гнусные домогательства!
– Вы это чаво? – опешила тетя Соня, но тут и сама приметила солидный народ в коридоре.
Увы, в армиях она не служила и потому не имела той солдатской смекалки, которая помогает и щи из топора сварить, и заградотряд стороной обойти.
Тетя Соня лишь запричитала в голос, закрывши лицо руками, и тут же получила приказ явиться утром в бухгалтерию. Надо полагать, за расчетом. А Петр Петрович, как говорится, вышел из этой передряги победителем. Да и когда наша доблестная армия терпела поражения?
Единственное, чего не знал П П П, так это то, что с этого злосчастного вечера жизнь его круто переменится. Ох, круто.
Как оказался Серега в таинственном Гиблом бору, он так и не понял. Только что был в родной, до трещинки на стенах знакомой комнате общежития, и вот уже стоит посреди огромной избы, сложенной из почерневших, чуть ли не в сажень обхватом, бревен. Посреди горницы высился невероятных размеров стол, окруженный чурбаками, вдоль стен тянулись лавки-полати. Два маленьких оконца почти не пропускали света, да и не нужен он был – изба освещалась экраном громадного в полстены телевизора. Перед ним сидели два старца, при виде которых, Серега содрогнулся, хотя и не думал, что после сегодняшних приключений будет способен еще чему-то удивляться или пугаться…
Четыре лика того, что выглядел помоложе, кривила ехидная усмешка, восемь глаз грозно рассматривали появившихся. У второго же было три головы, совсем как у Змея Горыныча, гонявшего Серегу по улицам невесть где оставшегося Волопаевска.
А тут еще Бубенцов вспомнил вычитанное где-то: «Одной головой рыбу поедает, второй – скот всяческий, а третьей – людей».
– Не боись, – низким голосом пророкотал Троян, осматривая заробевшего гостя, – брехня это все. Третья голова у меня для птиц – ибо они суть обитатели воздушной ипостаси. Людишек же, вообще, не потребляю. Так разве… в воспитательных целях, – и он грозно воззрился на появившихся вместе с Серегой богов. – Доигрались, оболтусы! Радуетесь, что батяня в мысли погрузился, а старшего брата с вами нет, приглядеть некому?
Боги смолчали, лишь Перун явственно скрипнул зубами. Видно, уважение к старшинству хранилось здесь свято.
– Опять напортачили, – Троян махнул рукой в сторону экрана. – Это как же понимать? Твоя работа, Ярило?
На застывшей телекартинке виднелась тетя Соня с разинутым ртом и «оседлавший» ее Петров.
– Что еще за диво? – изумился Велес, появившийся в избе последним. – Раньше с испугу подобным не занимались. Ну, времена…
– Четвертый раз досматриваем, – криво усмехнулся Стрибог. – Тетку эту завтра к начальству вызывают. По вашей, между прочим, милости.
– Плохо, – сказал Возень. – Могу себе представить, что она наболтает.
– Жалко, – осмелился подать голос Бубенцов.
– Чего? – недоуменно воззрился на него всеми головами Троян.
– Да тетю Соню, – пояснил Серега. – Она вообще-то ничего. Вредная немного, но в общем – справедливая. И не жадная совсем, не то что этот… тройное П.
– Вот еще забота, – недовольно пробурчал Троян.
– Может, того… молнией шваркнуть, – неуверенно предложил Перун. – За пожаром об этакой-то мелочи все позабудут.
Серега дернулся, но вмешаться не успел.
– Эх, голова твоя серебряная, – усмехнулся Радогощ и слегка дернул Перуна за длинный золотой ус. – Не знаешь ты человеков нонешних. Да они чтоб за аморальщину кого прижучить – душу отдадут и на пожар не глянут. Вот так-то.
– Что-то я не пойму, из-за чего сыр-бор, – вмешался в разговор Ярило. – Ну влез мужик на бабу. И что с того? Покуда жизнь существует ни в первый и ни в последний раз то происходит.
– Так он же не для того на нее взобрался, – с усмешкой пояснил Стрибог. – Да еще ее и виноватит.
– Как не для того?! Ах, зараза! – взвился Ярило. – Чтоб его злокоманка скрутила! Чтоб его дрожуха[1] затрясла! Мало того, что урод, так еще и подлую душонку имеет!
– Уймись, – веско обронил Триглав, – коли хочешь, можешь им заняться, да только так, чтобы ни шепотка потом, ни шороха.
– А можно мне? – робко мяукнул Боюн. – Сделаю все в лучшем виде.
Троян переглянулся со Стрибогом, подумал и утвердительно кивнул одной из голов. Помолчали.
– Выпустили-то тебя давно? – смиренно спросил Велес у Трояна.
– Давно, недавно, – нахмурил брови Триглав. – Повезло еще. Изловили эти ироды настоящего кавказца – только тогда от меня отвязались.
– Где ж они в Волопаевске его откопали? – подивился Велес.
– Про то не ведаю, – пожал плечами Троян. – Кричал он, что всю жизнь в этом городе проживает, а они ответствовали, что и ответ ему держать теперь за все годы сразу.
– А и в самом деле, откуда в Волопаевске кавказцу взяться, тем более местному? – удивился Ярило. – Из-за баб все. Эти, скажу я вам, бабы хуже чем…
Грохнуло что-то и прямо из воздуха материализовалась… ага, она самая… женщина. Шваркнула Ярилу ладошкой по темечку, аж гул пошел по комнате.
1
Дрожуха – лихорадка.