Страница 15 из 65
А потом, резко ткнув пальцем в плечо Даждьбогу, заорал:
– Сатанисты?! Из какой секты? Быстро! Отвечать! Не думать!
– Что ж ты, паря, резкий как понос, – покосился на него Даждьбог. – Не надо. Не люблю я резких движений. Успокойся, сядь, поговорим по человечески, ежели надобно.
– Молчать! И отвечать на вопросы!
– Как же он будет молчать и отвечать, – попытался заступиться за бога Бубенцов.
– Не твоего ума дело, сопляк. Понял?
– Слушай, парень, я тебя предупреждаю, – скосоротился бог Солнца. – Охолонь.
– Угрозы! Да?
– Какие ж тут угрозы? Предупреждение простое.
– А начхать мне на твои предупреждения!
– Игорь вот тоже чихал, да все войско у половцев и уложил.
Из под кровати послышался сдавленный смешок, весьма напоминающий мяуканье.
– Еще и кошку притащили, – мстительно пожаловалась тетя Соня.
Но сержанту было не до нее.
– Какой еще Игорь, кого уложил? – не понял он.
– Княже, какой еще? «Слово о полку Игореве» читать надобно, неуч. А я его, ой, как предупреждал. Затмение даже устроил. Да упрямым хоть оглоблю на башке обламывай – все едино на своем настоят. А потом плачутся, дескать, задним умом все мудрые. Вот если б на ушко шепнули да мордой ткнули как следует – тогда намек и уразуметь возможно. А то затмение какое-то – поди разберись.
– Что ты, дед, бормочешь там? Хватит горбатого лепить. Игорь, половцы… Лицом к стене, ноги на ширину плеч! Быстро! Я тебе устрою сейчас затмение! На задний свой ум сесть не сможешь.
– Он мне надоел, – сказал Радогость.
– И мне, – кивнул Велес.
– Давно пора, – начал приподниматься Перун.
Один только Род сидел идол идолом.
– Нет, он мой, – произнес Даждьбог.
– Эх, делайте, как знаете, – вздохнул Возень. – Только надолго, чтобы не путался под ногами да мальцу ничем навредить не мог.
– А кто спорит? – пожал плечами бог Солнца…
И в тот же миг, оттеснив окончательно тетю Соню от двери, в комнату ворвались два мужика в белых халатах. Рожи они имели совершенно зверские, а низкие лбы выдавали полную интеллектуальную независимость.
Ни слова не говоря, они деловито двинулись к Спотыкайло, разворачивая на ходу, как пожарники на учениях брандспойт, смирительную рубашку и взглядом примеряясь, получится ли стреножить сержанта сразу или же придется повозиться.
– Вы это чего удумали? – отшатнулся страж закона. – Не сметь! Вы что, не видите, что я из… – Спотыкайло открыл рот, чтобы вымолвить такое родное и заветное «милиции», но вместо этого с губ сорвалось дикое и совершенно забытое «ЧК».
«Заговариваюсь, – испуганно подумал сержант. – А собственно, чего я боюсь?»
– Стоять, где стоите! – закричал он, судорожно вытягивая из кобуры пистолет. – Застрелю, контру!
«Какую контру? – взбудоражено вопросил мозг. – Контра тут причем»?
Но при всем желании Спотыкайло не мог ответить на этот вопрос. С ним происходило что-то неладное. Язык сам собой произносил слова, которые сержант и не думал говорить. Но сейчас ему было не до анализа своей речи, потому что санитары не останавливались.
– Стоять! – снова закричал сержант. – Стрелять буду!
– Ну вот, – вдруг подал голос пистолет, – еще чего. Я все-таки табельное оружие, не у киллера служу. Они и то себе подобных вольностей не позволяют. Ну, замочат одного-другого, так за дело. А главное, не бесплатно.
– У-у-у! – выпучив глаза, взвыл Спотыкайло.
Совершенно ошалев он уставился на свой «макаров», который открывая и закрывая дульное отверстие, выговаривал слова:
– А ты за какие такие грехи в людей пулять будешь? А? Отвечай, душегуб!
– Господи! – простонал сержант и нажал на курок.
– Тьфу, – сказал пистолет и вяло выплюнул пулю на пол.
И тут наконец санитары ухватили Спотыкайло под белы рученьки и умело принялись облачать его в смирительную рубашку.
– Отпустите! – заверещал сержант, отчаянно брыкаясь. – Вы не имеете права! Я работник органов. Можете проверить. Моя фамилия… Менжинский! Нет… Дзержинский! Нет… Нет… Моя фамилия…
Но как не пытался сержант Спотыкайло вымолвить свою фамилию, у него ничего не получалось. Он был красен от натуги, обильные слезы текли по щекам, а язык все выкручивался да выгибался не так, как следовало, упрямо сообщая всем, что товарищ имеет фамилию Дзержинский, а также имя – Феликс Эдмундович.
И даже когда сержанта увели, еще долго из коридора, а затем с улицы раздавалось тоскливое и слезное:
– Да я же из… чека! Я… Феликс Эдмундович… ПА-МА-ГИ-ТЕ!!!
– Ну, братец, – вытирая слезы, всхлипнул Ярило, – повеселил ты нас. Особливо, как пистолет человечьим голосом молвить стал. Я и сам обалдел.
– Да, – хмыкнул Даждьбог, – это тебе не мужьям рога цеплять.
– А я тут причем? Они у них сами растут. Я лишь ветвистость определяю да форму.
– Ты еще скажи, что ночуешь на своей лавке.
– Думай, что говоришь, – обиделся Ярило. – Если бы я дома ночевал – род славянский давно бы перевелся. Ты на мужиков нонешних погляди. Разве ж то жеребцы? Мерины сивые, и только. Они ж импотенцией страдают, как прежние – насморком. А все почему? Потому что бабам свободу дали. Вот они за все свои обиды многовековые и расплачиваются. И уже не мужик в доме хозяин, а баба. А коль баба в доме гаркнет как следует, то у мужика окромя волос разве что встанет? От нервного стрессу и импотенция. Нет, бабам свободу давать нельзя…
– Хватит, – оборвал разговорившегося любвеобильного бога Перун, – к делу пора переходить.
– И то, – согласился Возень.
Серега вдруг почувствовал, что перестал удивляться. Пугаться тоже не хотелось. Видать, психика человеческая тоже имеет свои пределы. Перешагнул их – и все представляется в ином свете. Можно спокойно беседовать с богами, словно перед тобой не вечно живущие, а обыкновенные деды, греющие кости, сидя на завалинке деревенской избы.
– А можно вопрос? – спросил он. – О вас я, к примеру, знаю, – Серега кивнул в сторону чинных старцев, – вернее слышал. Но вот о вас? – Бубенцов вопросительно посмотрел на Возня. – Литература у меня хорошая, да и на память не жалуюсь, но как-то…
– Что правда, то правда, – усмехнулся Возень. – Имя мое для тебя незнакомо… Как бы тебе объяснить…
– Говори, как есть, – буркнул Перун.
– И то верно, – согласился бог торговли. – Я, Сергей Данилович, честно говоря, не местный, и Вознем меня только здесь величают. Вам-то я скорее известен, как Гермес.
– Так это ж греческий бог, – удивился Бубенцов.
– Не греческий, – поморщился Возень-Гермес. – Родом я из Малой Азии. Потом уж с греками работать согласился. Они мне функции расширили, ну, храмы там, то се…
– А ты и соблазнился, – укоризненно покачал головой Велес.
– Не соблазнился, а поступил в соответствии с требованиями времени, – возразил Возень. – Думаете, легко себе на плечи лишний груз взваливать? А ничего не попишешь, тяни из последних сил – не то забудут. Торговлю я вообще с римлянами осваивал, а до них драхму с оболом путал.
– Так вам сейчас благодать, – не выдержав, встрял Серега. – Вам, то есть Меркурию, нынче чуть ли не весь мир поклоняется.
– Мамоне он поклоняется, а не мне, – скривился Возень. – У вас вся торговля только на бумаге живет, а в иных государствах такое жулье, что лучше и не соваться. Не посмотрят бог ты или лох – в два счета вокруг пальца обведут. Только и хватает сил да таланта, чтобы родственников прокормить. Они ведь как дети малые. Ветер могут поднять, пожар утворить, землетряс устроить, а вот на жизнь заработать – умишка… – Возень покосился на насупившегося Перуна и закашлялся. – Гм-гм… В общем, я этим занимаюсь, по моей это части. Вот, ларьков пооткрывал, зарабатываем на хлеб насущный. Правда, перестройка ваша того и гляди в перестрелку перейдет, но все едино легче жить стало, вольготнее.
– Ага, – кивнул Серега. – Хош – бомжуй, хош – воруй, хош – на все плюй. Прям как в стихотворении: