Страница 41 из 50
Я не раз уже подчеркивал свое благоговейное отношение к этому союзу.
К тому же, время этого союза было временем наибольшего звучания их талантов — Беллы Ахмадулиной и Юрия Нагибина, — пора цветения, пора взлета.
Мне могут возразить, указав на то, что я противоречу сам себе: ведь именно я утверждал, что лучшее из нагибинской прозы было создано им на излете жизни — «Тьма в конце туннеля», «Моя золотая теща», «Дафнис и Хлоя...» — в эту пору имя Беллы звучит уже в трагедийном контексте, а образ Беллы является в изломанных, подчеркнуто гротесковых линиях, в раздраженных и контрастных мазках.
Но я имею в виду светлую полосу их отношений, светлую пору цветения их талантов.
В ту пору они еще были молоды. Всех, особенно женщин, впечатляло в Нагибине сочетание перца и соли, седины с чернью волос, ранних резких морщин с молодым и дерзким свечением глаз. Что до Беллы, то она в те годы была не то, чтобы обворожительна, но была явлением из другого мира: инопланетянка, Аэлита...
В чете Нагибиных всех непредвзятых людей радовала именно эта гармония: красота и красота.
Но мне кажется, что Юрия Нагибина более всего окрыляло то, что женщина, которая была с ним, была его женой, которая, как он полагал, принадлежит ему, была наделена искрометным поэтическим даром, которому поклонялись все.
Ведь, что там ни говори, другие женщины, посвятившие ему себя, не были талантливы ни в чем, кроме любви.
Здесь же слепило глаза яркостью творческого сияния.
В своих последних книгах, в дневниковых записях поздних лет Нагибин подчеркивает ту особую роль, которую сыграла в его жизни Алла Григорьевна, Алла, его последняя жена. Настойчивость этих утверждений наводит на мысль, что не все были с этим согласны. И я не раз имел возможность убедиться в том, что не все: у нее было не меньше врагов, чем у самого Нагибина.
И если сейчас я начну выстраивать цепь доказательств ее преданности мужу, всеохватности ее забот, вновь буду умиляться тому, как она опекала его дряхлую мать, как носила за ним сумку с безвредным домашним винцом, как отважно взвалила на свои плечи все его издательские хлопоты, — то это, совершенно ясно, никого ни в чем не убедит, разве что наоборот.
Но ведь это и не входит в мою задачу!
Я обязан следовать той логике, которую он сам предложил с неоспоримой категоричностью завещания: «...Мне нужна была только Даша, все остальные — изделия из кожзаменителя... она обесценивала моих жен, заставляя меня менять их, вовсе даже того не желая, ибо ни одна не могла стать тем, чем была раньше Даша, — единственной».
Он любил ее всю жизнь.
И всю жизнь, уже не принадлежа друг другу, они продолжали встречаться украдкой, находя для этих встреч чьи-то пустовавшие квартиры, сиденья автомобиля, а то и вовсе уподобляясь пастуху и пастушке, Дафнису и Хлое, творили свою любовь в зелени подмосковных кущей, а там вдруг оказывался строго охраняемый объект противовоздушной обороны...
Я просто из озорства назвал эту книгу «Кавалеры меняют дам», споря с распространенным житейским мнением о непостоянстве мужчин.
А вы обрадовались, засучили ногами, раскатали губы: «Вот это, наверное, будет интересно почитать — про то, как кавалеры меняют дам!..»
Но кавалеры никогда своих дам не меняют.
Они любят всю жизнь свою первую любовь.
Роман Юрия Нагибина «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя» был издан «Пиком» летом девяносто пятого, ровно через год после кончины автора.
В оформлении книги была использована одна из картин молодого художника Никаса Сафронова, набравшего к той поре шумную и скандальную известность.
На полотне, которое называется «Россия и Запад» (оно принадлежит итальянскому коллекционеру живописи Д. Черази) изображены двое: мужчина, на лице которого расположены, друг под дружкой, две пары глаз; и обнаженная женщина, возлегающая на пурпуровом ложе, у которой, опять-таки друг под дружкой, расположены две пары сисек.
Дафнис и Хлоя.
Возможно, живописец хотел этим сказать, что в России мы пока еще живем хуже, чем люди на Западе, то есть, что у них уровень жизни выше, чем у нас, что у них всего больше — даже такого добра, как женские прелести, как женские груди, — даже этого там вдвойне; но вполне возможно, что Никас Сафронов хотел подчеркнуть и то, что наши люди — в недавнем прошлом совки, а ныне российские граждане, — что у нас зато больше внимания к ценностям окружающей жизни, что мы еще не так зажрались, как люди на Западе, и потому умеем смотреть на вещи с удвоенным вниманием, во все глаза...
Именно к этой книге я написал пространное послесловие, которое стало впоследствии основой повести о Нагибине.
Выход в свет «Дафниса и Хлои эпохи...» практически совпал с изданием «Дневников» Юрия Нагибина в издательстве «Книжный сад», у Юрия Кувалдина.
Дневниковые записи сорока лет жизни, от фронтовой поры до первых лет так называемой перестройки, то есть до финала советской истории, — были подготовлены к печати самим Нагибиным. Спешил ли он с этим, предчувствуя свой конец? Или же просто догадывался, что после него на этом поле схлестнутся непримиримые интересы, чем может быть нанесен ущерб тексту?..
Кстати, именно это издание сокровенных записей вызвало своего рода повальную моду: на книжные прилавки хлынул поток подобной литературы — дневников давних и недавних, подлинных и сочиненных наспех, полных смысла и совершенно пустых, как рыцарские доспехи в пресловутом Греческом зале, набитые опилками — дурят нашего брата, ох, как дурят...
«Дневники» Юрия Нагибина привлекли к себе внимание очень широкого круга читателей.
Больше того, мне кажется, что они еще и отвлекли внимание этой читающей публики от его последних книг.
Автор не учел риска: того, что в этих же дневниках им самим будет заложен соблазн читать лишь их (мол, там всё есть!), соблазн не читать той главной исповеди, того главного откровения, которые состоялись отнюдь не в дневниках, а в его поздней прозе.
Читатели читали «Дневники», почитатели читали «Дневники», лютые враги и ненавистники читали «Дневники».
Дамы-критикессы, то ли обиженные Нагибиным, то ли просто обойденные его вниманием, рылись в дневниках, как в корзине с грязным бельем — увлеченно, сладострастно, даже не замечая того, что сами уже выставили напоказ свои несвежие старушечьи панталоны...
Это проявилось тем более явственно после того, как издательство «Пик» в начале 1996 года выпустило в свет двухтомник произведений Юрия Нагибина позднего периода. Первый том составили повести «Тьма в конце туннеля», «Моя золотая теща» и роман «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя», второй — «Дневники», в той же самой редакции, что и издание «Книжного сада».
Выход двухтомника привлек внимание «Литературной газеты».
25 апреля 1996 года за «круглым столом» редакции собрались достаточно известные критики Алла Латынина, Павел Басинский, Наталья Иванова, Игорь Кузнецов, писатель Олег Павлов, а также Георгий Садовников и я, как представители «Пика», осуществившего издание.
Не знаю, была ли в том преднамеренность, но с первых же фраз разговор приобрел характер неприязненный, едва ли не прямо враждебный по отношению к Нагибину и его книгам.
Так, например, Алла Латынина поспешила свести свои давние счеты с покойным писателем, будто бы только и ждала того часа, когда заранее известно, что спорить с нею он уже не будет...
Я воспользуюсь сохранившейся у меня стенограммой «круглого стола».
Алла Латынина: «Тот Юрий Нагибин, о котором я писала раньше — вполне благополучный писатель, приспособившийся к режиму не тем, что работал на него, а тем, что знал условия игры и выбрал себе замечательную нишу, в которой мог безбедно существовать. Ни по составу его прозы, ни по линии бытового поведения у стороннего наблюдателя не возникало ощущения, что это человек страдающий, раненый. И вот выходит его дневник...»
Мы с Жорой Садовниковым, сидя за этим «круглым столом», лишь рты разинули, вдруг почувствовав себя в призабытой обстановке партсобрания, где кого-то из наших товарищей обсуждают «по линии бытового поведения».