Страница 15 из 50
Я помню, что была еще одна фотография: на ней в бутафорском самолетике с пропеллером, какие держат в фотосалонах специально для тех, кто пожелает сняться в забавном ракурсе, — в этом самолетике сидели друг за дружкой всё та же девочка с бантом, все та же дама с примесью южных кровей, и еще мужчина лет тридцати, темный шатен с залысинами у высокого лба, с сухощавым лицом, угловатой челюстью, всё это смягчено улыбкой...
Я очень хорошо помнил этот снимок. Но он остался лишь в моей памяти, а в бюваре его не было. Потому что все фотографии, на которых запечатлен мой отец — Евсей Тимофеевич Рекемчук — таинственно исчезли вскоре после войны. Мама сказала, что их выкрали: что она пришла с работы домой (она жила тогда в Подколокольном переулке, в доме Военно-инженерной академии), а на столе — раскрытый бювар, из которого изъяты все фотографии ее первого мужа и моего отца; дверь заперта, всё цело, деньги и документы на месте, вещи не тронуты, а фотографий нету...
Признаться, я иногда думаю, что фотографии Рекемчука она уничтожила сама, в страхе и отчаяньи, когда ей предъявили обвинение в том, что при вступлении в партию она скрыла правду о своем бывшем муже, что он расстрелян в 1937 году как враг народа, как румынский и французский шпион, — за это ее исключили из партии, уволили с работы в Военно-инженерной академии, выселили с ведомственной жилплощади, вышвырнули на улицу.
А уж после, разобравшись с нею, взялись за меня. Всё то же самое: исключение из партии, увольнение с работы...
Вполне возможно, что фотографии все-таки выкрали, чтобы предъявить их в качестве улики. Хранили? Значит, дорога память?..
Но столь же вероятно, что изорвала, сожгла сама, чтобы не было улик. Но и это не спасло.
Вот при каких обстоятельствах исчезла из бювара фотография с игрушечным самолетиком, в котором, улыбаясь, сидело счастливое семейство: мой отец Евсей Тимофеевич Рекемчук, его первая жена — Анна Христофоровна Чинарова, их дочь Тамара.
Много лет спустя, в 1990 году, в Киеве, мне было позволено ознакомиться со следственным делом отца.
В папке с пронумерованными листами были документы, появившиеся еще до ареста — например, автобиографии, написанные им собственноручно по служебной надобности; здесь же были протоколы личного обыска на квартире по Костельной улице д. 5, где он жил; протоколы допросов и очных ставок; наконец, справка о том, что приговор в отношении Рекемчука Е.Т., осужденного по первой категории, приведен в исполнение 11 октября 1937 года.
Понимая всю щепетильность версии, которую я излагаю, ограничусь лишь выписками из этого архивного дела.
«...В марте (10) 1916 года ранен в третий раз, в шею, и отправлен на излечение в Москву. После чего отправился в свой полк, где в должности начальника к-ды разведчиков пробыл до 3 декабря 1917 года; за это время был произведен в подпоручики, поручики и штабс-капитаны, в коем чине пробыл до приказа Сов. Правительства об упразднении чинов. С проведением выборного начальства был избран командиром баталиона. 3 декабря 1917 года приказом главковерха тов. Крыленко был демобилизован и отправлен в распоряжение своего воинского начальника в гор. Аккерман. До этого состоял товарищем председателя полкового революционного комитета и делегирован на армейские съезды в Псков и Двинск... В Аккермане я встретился со своей невестой, Анной Христофоровной Чинаровой, которая прибыла с турецкого фронта, где она была сестрой милосердия. В марте 1918 года Аккерман был занят румынами, которые бывших военных русской армии не преследовали и первое время ими не интересовались. Летом 1918 года я женился на Чинаровой, дочери крупного винодела и собственника...»
Из автобиографии Е. Т. Рекемчука от 18 мая 1936 года:
«...Работал в местной земской газете, сначала в качестве секретаря, потом редактора... В 1924 году за помещение в газете статьи о Татарбунарском восстании, был предан военному суду с подпиской о невыезде. Уехал в Париж, где работал на вагоностроительном заводе до марта 1925 года. С учреждением в Париже Советского консульства, связался с советским консулом. По его рекомендации поступил на работу в орган советского полпредства в Париже «Парижский вестник», в котором работал в качестве зав. Отделом балканской политики. С разгоном газеты французской полицией, по рекомендации консула поехал в СССР, где с 1926 года работал в ряде газет — в Харькове — «Вечернее Радио», «Висти», «Харьковский пролетарий» и др., а потом в Одессе в «Черноморской коммуне»...
В Париже осталась моя первая жена, Анна Христофоровна Чинарова и дочь Тамара 16 лет, но о них никаких сведений с 1927 года — нет...»
Из протокола допроса 11 июля 1937 года:
«...Воп. В какую сумму оценивается состояние Вашей жены в Бессарабии?
Отв. В миллиона полтора румынских лей, после смерти родителей.
Воп. Почему в СССР Вы выехали без семьи?
Отв. Потому что жена отказалась выехать в СССР, т. к. в противном случае она лишилась бы имущества...»
Из анкеты арестованного Е.Т. Рекемчука (составлена 4 июля 1937 г.):
«...Состав семьи (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса и род занятий):
1. Лидия Михайловна Бурштейн — 31 л., дом. хоз. — жена.
2. Александр Евсеевич Рекемчук-Приходъко — 9 л. живет в Харькове — сын».
Лидия Михайловна Бурштейн — третья, последняя жена моего отца. После его ареста она уехала в Красноярск, где жила до конца своих дней. Работала редактором на местном телевидении.
В моей метрике и моем паспорте записана двойная фамилия: Рекемчук — отца, Приходько — матери, Лидии Андреевны. Так захотели мои родители, может быть, предчувствуя, что союз их будет недолог.
Фотографии Тамары, дочери моего отца от первого брака, а также фотопортреты его первой жены Анны Чинаровой, почему-то остались не у него, а оказались в бюваре моей мамы. Наверное, она забрала их, стараясь досадить бывшему мужу, давая ему понять, что у него нет прав на прошлое — ни на дочь, ни на сына, — что у него есть только сомнительное будущее: жизнь с Бурштейнихой, как она называла разлучницу, избегая имени, ведь они были тезки, обе — Лидии.
Но и этого будущего, с Бурштейнихой, ему осталось впритык.
С того дня, когда мама впервые показала мне фотографии девочки с бантом, девочки в балетном трико и девочки с плечиками, я знал, что она — моя единокровная сестра, что она живет в Париже, что она балерина, что ее зовут Тамара Туманова.
Откуда взялась эта фамилия — Туманова?
Сценический псевдоним? Или фамилия нового мужа ее матери? Ведь у нее вполне мог появиться отчим. Как появился он у меня: политэмигрант, австрийский шуцбундовец, боец испанских интербригад Ганс Иоганнович Нидерле, фамилией которого в детстве, узнав о судьбе отца, попыталась прикрыть меня мать. И тем доставила еще больше хлопот и себе самой, и мне...
Я написал о нем сценарий фильма «Они не пройдут», повесть «Товарищ Ганс», роман «Нежный возраст». Но это совсем другая история.
В разные годы я делал попытки разгадать загадку Тамары Тумановой. Штудировал тома балетных энциклопедий. Листал зарубежные справочники «Who is who» (тогда еще не было своих «Кто есть кто»). Но там я обнаруживал гораздо больше новых загадок, нежели разгадок. Выскакивали противоречивые даты рождения: 1917, 1919, 1920... Указывались места рождения, приводившие меня в изумление: Харбин, Шанхай... Вдруг возникала фамилия: урожденная Хасидович... или трудно стыкующееся с этой фамилией отчество: Владимировна...
Личный опыт копания в прошлом к той поре уже убедил меня в неоспоримой правоте библейского проповедника: «...во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
Я обратил внимание на то, что мой отец в следственных документах ни разу не назвал этой фамилии — Туманова. Хотя наверняка знал ее. Иначе как могла знать эту фамилию моя мать, посвящая меня в факт существования единокровной сестры?