Страница 56 из 135
По настоянию Элмера Шэрон впервые решилась показаться в больших городах. Она нагрянула в Миннеаполис и при поддержке лишь весьма немногих сект, таких, как "истинные христиане", "назареяне", "церковь господня" [103] и "везлеянские методисты" [104], на собственные сбережения сняла учебный манеж и поместила в газетах объявления на два столбца, набранные аршинным шрифтом.
Миннеаполис был точно так же, как провинциальные города, покорен голосом Шэрон, ее глазами, греческими хитонами и белым с золотом пирамидальным алтарем, и Доходы оказались весьма удовлетворительны. После этого она вперемежку с небольшими городами посетила Индианаполис, Рочестер, Атланту, Сиэтл, оба Портленда и Питсбург.
Эти два года Элмер Гентри прожил словно в клокочущем водовороте.
Темп жизни был такой лихорадочный, что он не мог даже припомнить, что именно в каком городе произошло. Все сливалось в туманное пятно: пылкие речи, истерические вопли вновь обращенных, воззвания о пожертвованиях, поезда, скандалы с лентяйками из группы "работы с населением", скандалы с Эделбертом Шупом из-за его попоек, изгнание Эделберта Шупа, возвращение Эделберта Шупа после того, как выяснилось, что второго такого елейно-набожного тенора не найти…
Была у Элмера одна обязанность, которая никогда не утомляла его: принимать благочестивых посетительниц и производить на них неотразимое впечатление своими внушительными манерами и мужским обаянием. Как нежно брал он их руки в свои, как ворковал: "Неужели вы не внемлете зову спасителя нашего, сестра?" - и все они - старые девы, такие трогательные в своем запоздалом девическом кокетстве, и непонятые жены - отвечали ему крепким пожатием и пополняли собою число тщательно регистрируемых спасенных душ. Шэрон следила за тем, чтобы он и одевался соответственно своей роли: зимою - в двубортный темно-синий костюм с щегольским галстуком, летом - в белый костюм и белые туфли.
Но, как бы заманчиво ни шелестели вокруг него юбки, сила грозного очарования Шэрон была так велика, что он оставался верен ей.
Если он эти два года был похож на дервиша, она была подобна метеору: полная вдохновения во время своих выступлений, то страстная, то озорная, как непослушный ребенок, готовая хохотать по всякому поводу, не желая быть серьезной, даже когда пора было выступать с проповедью. То великодушная и щедрая, а через минуту скаредная и сварливая, готовая устроить скандал из-за десяти центов на почтовые марки. Но всегда, со всеми своими настроениями и прихотями, она оставалась для него божеством, целью и смыслом его жизни.
Начав поход на большие города и обратившись за поддержкой к богатым церковным общинам, Шэрон была вынуждена найти ряд новых методов в своем ремесле. Церковные общины были недоверчиво настроены к женщинам-евангелисткам: женщине подобает навещать больных, вязать носки для язычников, устраивать пикники и празднества, но ей не под силу кричать так громко, чтобы испуганный дьявол пулей выскочил из грешника. Впрочем, немилостивое отношение распространялось вообще на всех евангелистов - как женщин, так и мужчин. То тут, то там трезвые служители церкви задавали вопрос: какую духовную ценность имеет запугивание людей, превращающее их в истеричных маньяков? Они ссылались на статистические данные, доказывающие, что из всех "обращенных" на евангелических молитвенных собраниях не более десяти процентов оставались в лоне церкви. Они были столь неделикатны, что позволяли себе касаться и материальной стороны дела, спрашивая, почему священник, получающий две тысячи долларов в год (если удавалось их получить), должен выбиваться из сил, чтобы помочь евангелисту заработать от десяти до сорока тысяч?
На все эти недоуменные вопросы надо были уметь найти убедительный ответ. Элмер уговорил Шэрон расстаться с ее прежним агентом по печати и рекламе, который до злополучной истории с нефтяными акциями был священником и сотрудничал в религиозной прессе, и пригласить профессионала с солидным опытом по части рекламы, газетного дела и перепродажи недвижимости. Вместе с этим агентом Элмер и выработал новый тактический план, довольно-таки рискованный, но зато весьма впечатляющий.
Если прежний агент убеждал священнослужителей и богатых прихожан города (в который Шэрон хотелось получить приглашение) оценить ее вдохновенный талант и высокие заслуги, а потом сидел в номере своей гостиницы и нервничал в ожидании ответа, то новый зазывала из лавочки душеспасительных товаров действовал без всяких церемоний:
- Мне некогда тратить время свое и божье и ждать, пока вы будете раздумывать. Сестра Фолконер заинтересовалась именно вашим городом, потому что здесь, по ее сведениям, происходят определенные, хоть и скрытые сдвиги, которые могут привести к небывалой вспышке религиозной активности и процветанию ваших храмов, при условии, что найдется опытный человек - ну, скажем, такой мастер, как она, который сумеет поджечь фитиль. Однако есть столько других городов, которые добиваются ее помощи, что, если вы не сможете решить немедленно, нам придется внять их призыву и миновать вас. Очень сожалею. Жду только до полуночи. Сегодня или никогда. Уже заказал себе место в пульмане.
Находилось немало духовных советов, которые отвечали, что ему незачем ждать даже до полуночи; но те, которых удавалось запугать, подписывали контракт (и очень выгодный контракт, составленный набожным юристом по имени Финкельштейн из секты ученых христиан) и были готовы оказать Шэрон по приезде всяческую поддержку, как духовную, так и материальную.
В конце концов новый агент по рекламе сам настолько пленился красотами евангелизма (по сравнению с бродячими цирками и фирмами по перепродаже недвижимости, с которыми ему приходилось иметь дело раньше), что тоже был обращен в лоно религии и когда не был в отъезде во время очередного цикла собраний, то даже певал в хоре и проводил с местными членами ХАМЛ занятия по журналистике. Однако даже красноречивые доводы Элмера так и не смогли убить в нем верной и неистребимой любви к покеру.
После того, как контракт был подписан, агент по печати и рекламе вдруг вспоминал о своей былой работе газетчика и за несколько дней завязывал трогательно-дружеские отношения со всеми газетными репортерами города. Новые друзья допоздна засиживались в его номере, мальчишки-рассыльные то и дело отсылались за все новыми бутылками виски различных марок. Агент начинал с заявления о том, что считает мисс Фолконер безусловно самой великой женщиной после Сары Бернар [105], а затем переходил к рассказам о том, что, как он ручался, известно лишь ему одному: о ее красоте, о заслугах ее предков, о ее необычайном даре привлекать грешников, а также вызывать дождь простой молитвой и о том довольно трудно поддающемся датировке времени, когда ее, совсем еще юную девушку, признал своей преемницей Дуайт Муди.
К югу от Мейсона и Диксона дед ее был просто мистер Фолконер, воинственный и набожный человек, но дальше, к северу, он уже превращался в генерала Фолконера из старой доброй Виргинии, сердечного друга и сподвижника генерала Роберта Ли [106]. В обязанности агента по печати входило также составлять от имени церковного объединения афиши, в которых дьявола откровенно предупреждали о том, какая страшная участь ожидает его.
Таким образом, ко времени приезда Шэрон и ее помощников газетки уже держали перо наготове, стены домов и витрины алели от афиш, и весь город ждал, умирая от нетерпения, а в день ее приезда на вокзале нередко собиралась тысячная толпа.
Всегда находились недоверчивые люди, особенно среди репортеров, которые склонны были сомневаться в могуществе ее таланта. Но вот на площадке вагона появлялась Шэрон в длинном белом пальто и останавливалась на секунду с закрытыми глазами, как бы отдавшись молитве о благе сей новой паствы, и потом медленно простирала вперед белые нервные руки - и агенту по рекламе делать больше было нечего; он мог со спокойной совестью отправляться дальше и готовить почву для новой жатвы. Однако, прежде чем Шэрон удавалось победить силы своекорыстия и приступить к выполнению своей высокой миссии, происходило еще немало трений.