Страница 54 из 135
Рука об руку вошли они в столовую, и он увидел, что стол накрыт всего на двоих.
Он чуть не рассмеялся от радости, чуть не воскликнул: "А я-то думал, что будет масса народу!" - но удержался и неторопливо подвинул ей стул.
Затем так же неторопливо он прочел молитву.
Свечи и красное дерево, серебро и старинные кружева, розы и веджвудский фарфор, дворецкий в бутылочно-зеленом фраке, жареная дичь. Онемев от блаженства, он слушал, как она рассказывает пресмешные истории из своей евангелической жизни: о теноре-солисте, толстяке Эделберте Шупе, который обожает ликер "creme de cocoa"; о жене фермера-шведа, которая, добившись, что ее мужа отучили молитвами от пьянства, черной брани и нюхательного табака, пыталась отучить его молитвами и от игры в шашки; после чего он пошел и напился до полного бесчувствия.
- Я никогда еще не видела вас таким притихшим, - сказала она. - Право, вы можете быть очень ничего. Хорошо вам?
- Ужасно!
Над главным крыльцом находилась открытая терраса, и здесь, одевшись потеплее - вечер был прохладный - и развалившись в удобных шезлонгах, они пили кофе и грызли мятные лепешки. У ног их шумели верхушки деревьев; а когда их глаза привыкли к темноте, они увидели и реку при свете звезд. Прокричала, пролетая мимо, сова. Мягкий, ласковый, шелестящий воздух обвевал их лица.
- О боже, хорошо, как хорошо! - вздохнул он, ища ее руку, и почувствовал, как она доверчиво скользнула в его ладонь. И вдруг он сам безжалостно, обдуманно разрушил это очарование: - Слишком уж, думается, хорошо для меня! Шэрон, я никчемный, отпетый тип. Проповедник я неплохой, вернее, мог бы стать неплохим проповедником, если бы представилась возможность, но сам я… барахло. Я бросил пить и курить ради вас - я и правда бросил! Но раньше я пил, как лошадь, и, пока не встретил вас, ни одну женщину в грош не ставил, кроме матери. Я всего-навсего второсортный коммивояжер. Я родом из Парижа, штат Канзас, но даже этого захолустного городишки я не стою, потому что там народ приличный, работящий, а меня даже и таким не назовешь. Вы же - не только пророчица - а вы пророчица, конечно, настоящая, крупная величина, но к тому же еще и Фолконер! Родовитая семья! Старые слуги! И это старое поместье! Да что там! Вы недоступны для меня! Именно потому, что я вас отчаянно люблю. Потому-то и не могу вам лгать.
Он выпустил ее тонкую руку, но она снова тихонько легла на его ладонь, тонкие пальцы стали гладить ложбинки между косточками.
- Вы еще добьетесь славы, - негромко сказала Шэрон. - Я помогу! А я-то, может быть, и пророчица в какой-то мере, но вместе с тем и большая лгунья! Видите ли, вовсе я никакая не Фолконер. Их вообще на свете нет! Я Кэти Джонас. Родом из Ютики. Отец работал на кирпичном заводе. Имя "Шэрон Фолконер" я себе придумала, когда служила стенографисткой. Этот дом впервые увидала два года тому назад. И стариков-негров до тех пор никогда не видала - они служили прежним хозяевам этого поместья, но и они были не Фолконеры - у них фамилия аристократическая: Спрагги! Кстати сказать, за поместье-то это я и четвертой части еще не заплатила. И все-таки я не лгу! Нет! Я в самом деле теперь Шэрон Фолконер! Я создала ее сама - своими молитвами. Я заслужила право быть ею! А вы тоже больше не будете Элмером Гентри, бедняком из канзасского Парижа. Вы станете преподобным доктором Гентри, великим духовным пастырем. О, я рада, что вы тоже без роду, без племени! Сесиль Эйлстон… Ну, любить-то меня любит, но я всегда чувствую, что он смеется надо мной. Ведет счет моим грамматическим ошибкам и не желает видеть, сколько я спасла душ, будь он неладен! А вы… О, вы-то будете служить мне… Будете?
- Вечно!
После этого было сказано немного. Даже о том, что она избавится от Сесиля и возьмет постоянным помощником Элмера, они договорились в несколько фраз, вскользь, как бы между прочим. Он был убежден, что стальная стена ее превосходства, разделявшая их, исчезла.
Однако, когда они вернулись в дом, она весело объявила, что надо лечь пораньше, чтобы завтра рано встать; она сгонит с него фунтов десять на теннисной площадке. А когда он прошептал:
- Где ваша комната, милая? - она рассмеялась и холодно, равнодушно уронила:
- Этого, бедненький, вам никогда не узнать!
И Элмер, дерзкий, предприимчивый Элмер, тяжело ступая, побрел к себе в комнату, медленно разделся и печально постоял у окна, уносясь в темноте душою к неведомым далям. Потом он повалился на кровать и задремал, чересчур опустошенный неподатливостью Шэрон, чтобы предаваться обманчивым мечтам о том, что ждет его завтра.
Вдруг он услышал легкий шорох. Кажется, повернулась ручка двери. Он приподнялся на кровати с бьющимся сердцем. Шорох тотчас же стих, но вскоре возобновился. Край двери медленно пополз по ковру. Узкий веер бледного света, проникавшего из холла, раскрылся шире. Вытянув шею, он разглядел ее - белое облако, туманное видение.
Он отчаянно протянул к ней руки, и вот она наткнулась на них.
- Нет! Пожалуйста! - Голос, как у сомнамбулы. - Я заглянула только пожелать вам спокойной ночи и укрыть потеплей. Бедный, обиженный мальчик! Ну, в постельку! Я поцелую вас на сон грядущий и пойду к себе.
Его голова уткнулась в подушки. Рука Шэрон легко коснулась его щеки; но ему показалось, что от ее пальцев исходит какая-то сила, которая убаюкивает его, навевает мимолетный, покойный сон.
Он проговорил с усилием:
- Вам тоже - тоже нужно, чтобы вас утешали, а может быть, и распоряжались вами… Когда я перестану бояться вас…
- Нет. Я должна нести бремя своего одиночества одна. Благословение это или проклятие, не знаю, только я не такая, как все. А что я одинока, - это правда, очень одинока.
Ее пальцы скользнули вверх по его щеке, по виску, зарылись в темных волосах, и с него мгновенно слетел всякий сон.
- Какие густые волосы, - сонно проговорила она.
- Как у вас бьется сердце, Шэрон, дорогая!
Внезапно она вцепилась ему в руку:
- Идем! Я слышу зов!
Озадаченный, он последовал за нею, белой с головы до ног, в белом пеньюаре, отороченном у шеи белым мехом, - вниз, в холл, потом вверх по крутой маленькой лесенке в ее комнаты.
Он окончательно растерялся, когда из благонамеренного коридора, оклеенного обоями в незабудочках, увешанного чопорными гравюрами - портретами именитых людей Виргинии, попал словно в раскаленное горнило.
Ее спальня… нечто бредовое, нечто в духе "восточных" гостиных 1895 года: высокое ложе на резных ножках слоновой кости, накрытое оранжевым китайским покрывалом, незажженные бронзовые светильники наподобие тех, что бывают в мечетях и пагодах, на стене - раззолоченные доспехи из папье-маше, большой туалетный стол, заставленный кремами и лосьонами в причудливых парижских флаконах; высокие канделябры с зажженными витыми разноцветными свечами и тонкий аромат ладана в воздухе.
Открыв шкафчик, она бросила ему какое-то одеяние, крикнула: "Для служения пред алтарем!" - и исчезла в туалетной комнате.
Недоверчиво, чувствуя себя довольно глупо, надел он тяжелую ризу пурпурного бархата с непонятными черными символическими знаками и тяжелым, расшитым золотом воротником. Не совсем понимая, что ему следует делать, он покорно ждал.
Но вот на пороге появилась она, и он ахнул. Высокая, с опущенными вдоль тела руками, округлые кисти которых чуть шевелились, словно лилии, подхваченные потоком, она казалась фантастическим видением в багряном одеянии, усеянном золотыми звездами и полумесяцами, свастиками, трехконечными крестами. На ногах - серебряные сандалии, голова увенчана тиарой из серебряных лун, с острыми стальными лучами, сверкающими в свете канделябров. Облачко ладана окутывало ее; казалось, это она сама струит благоухание, и, когда она медленно воздела руки, Элмер с мальчишеским благоговением почувствовал, что она и в самом деле жрица.
- Идем! Вот часовня!… - вздохнула она, и опять ее голос звучал, как голос сомнамбулы.
Она направилась к двери, отчасти скрытой ее ложем, и ввела его в комнату…