Страница 53 из 135
Он вспомнил, что она аристократка, особенно здесь, в кругу старых друзей ее родовитой семьи. Он робел больше прежнего… И больше прежнего гордился своей победой.
На перроне он на мгновение подумал, что она не встречает его, и тут же увидел девушку, стоящую подле старомодного деревенского шарабана.
Она казалась такой молоденькой - совсем девочкой в своей матросской блузке с широким вырезом у ворота, белой плиссированной юбке и белых туфельках. Ее красный берет был лихо сдвинут набок. Увидев его, она простецки, лукаво улыбнулась и замахала рукой. И эта девушка была сестра Фолконер.
- Боже, до чего вы обворожительны! - шепнул он ей, бросая свой чемодан и обнимая ее, такую душистую и нежную. Он поцеловал ее.
- Довольно! - шепнула она. - Предполагается, что вы мой кузен, а даже самые нежные кузены не целуются с таким знанием дела.
Пока шарабан трясся по холмистой дороге под скрип сбруи и фырканье белой лошадки, Элмер ласково держал ее за руку и витал в облаках.
Когда, миновав темную сосновую рощу и разбросанные по ней чахлые полянки, они выехали на покатый и голый склон, он вскрикнул от восторга: перед ними стоял Хэннинг-Холл. Это было как в сказке: не очень большой кирпичный дом с белыми стройными колоннами, белым куполом и решетчатыми слуховыми окошечками. По лужайке важно расхаживал на солнышке павлин. Из сказки вышли и эти чернокожие старичок со старушкой, что кланялись, стоя на крыльце, а потом заторопились навстречу им вниз по лесенке: дворецкий в зеленом фраке и с висячими седыми усами, старушка-экономка в зеленом ситцевом платье, которая расплывалась в широчайшей улыбке и церемонно приседала.
- Они ходили за мной с самой колыбели, - шепнула Шэрон. - Я их люблю… люблю и этот милый старый дом. Поэтому… - Она запнулась и смело закончила: - Поэтому я и привезла вас сюда!
Дворецкий подхватил его чемодан и унес наверх, чтобы разложить по местам вещи, а Элмер тем временем бродил по старой спальне, растроганный, счастливый. Пастельные пейзажи на стене: старинные усадьбы за аллеями вязов. Кровать с пологом на четырех столбиках; камин с полочкой и белыми изразцовыми колонками; под ногами - широкие дубовые доски, отполированные ногами забытых поколений и покрытые коврами эпохи кринолинов.
- Господи, как я счастлив! - вздохнул Элмер. - Я приехал домой!
Когда дворецкий вышел, Элмер лениво подошел к окну и снова ахнул от восхищения. Он не заметил по дороге, что они поднялись так высоко. За холмистыми пастбищами, за перелесками горела в лучах послеполуденного солнца Шенандоа.
- Ше-нан-до-а! - протянул он.
Он вдруг опустился на колени у окна, и, впервые с тех пор, как расстался с Джимом Леффертсом, футболом и веселой, беспутной жизнью, душа его освободилась от грязной накипи, покрывшей ее, - ораторского тщеславия, необузданной чувственности, мертвых изречений скучных пророков, мертвых догм, ханжества. Золотая извилистая река манила его к себе, его манило к себе высокое небо, и он простер руки и стал молиться об избавлении от молитв.
"Я нашел ее. Шэрон. Хватит, не стану больше вариться в этом евангелическом котле. Заманивать идиотов божественной чепухой! Нет, довольно! Буду жить честно. Схвачу ее в охапку и унесу и буду бороться как настоящий мужчина. Бизнес - вот это дело! Добьюсь успеха. Стану большим человеком. И буду смеяться, а не хныкать, пожимая руки церковным крысам! Да, решено!…"
Этим и ограничились его смелые планы.
Туман компромиссов скрыл от него прекрасную реку… "Как он сможет отказаться от евангелической комедии, если хочет добиться Шэрон? А ведь это единственная цель его жизни. Шэрон любит свои собрания, она ни за что не бросит их, - он должен подчиниться. И потом - так приятно упиваться собственным красноречием…
Да! И еще можно многое сказать в пользу евангелистов. Мы ведь и в самом деле творим добро. Возможно, мы чересчур играем на их чувствах, но людям только полезно встряхнуться! Безусловно!"
И Элмер, облачившись в белый свитер, твердым и размеренным шагом спустился к Шэрон.
Она ждала его в холле, такая легкая и молодая, в своей матросской блузке и красном шотландском берете.
- Не будем говорить о серьезном. Я не сестра Фолконер - сегодня я Шэрон. И, подумать только, что мне случалось выступать перед пятитысячной аудиторией! Пошли! Бежим на тот холм - кто скорей?…
Широкий холл, по традиции увешанный гравюрами по меди и индейским оружием, тянулся во всю ширину дома, от парадного крыльца и до задних дверей, выходящих в сад, все еще ярко пестреющий пурпурными астрами и золотистыми циниями.
Шэрон помчалась через холл, по саду, мимо каменных солнечных часов, по высокой жесткой траве и вбежала в залитый солнцем фруктовый сад на вершине холма. Нимфа, а не торжественная Юнона [92]! А он, тяжелый, неуклюжий, поспешал за ней, неуклонно настигая, думая не столько о ее легкости и грации, сколько о том, что, бросив курить, он стал явно меньше задыхаться - да, несомненно.
- Умеете бегать, ничего не скажешь! - воскликнула она и, переводя дыхание, остановилась у садовой ограды, обсаженной шпалерными грушами.
- Еще бы! А футболист я какой! Форвард - сила страшная, так-то, мой юный друг!
Он подхватил ее на руки, и она, болтая ногами и отбиваясь, была вынуждена восхищенно признать:
- Вы ужас какой сильный!
Но солнечный октябрьский денек был так покоен и безмятежен, что разрезвившийся Элмер утих, и, чинно взявшись за руки и размахивая ими в такт шагам, они поднялись на холм и так же чинно беседовали (Элмер лез из кожи вон, стараясь не ударить в грязь лицом перед семейством Фолконер, старым родовым поместьем и чернокожими слугами). Беседовали о том, какие беды сулит миру дух критиканства и как талантлив Э. О. Экселл, автор священной, но в то же время зажигательной музыки.
Переодеваясь к обеду, иными словами, облачаясь в коричневый костюм и повязывая сногсшибательный новый галстук, Элмер тревожился. Слишком безоблачны были эти несколько часов дружеской близости. Что-нибудь, наверное, да нарушит ее. Шэрон вскользь упоминала о каких-то братьях, заносчивых тетках и кузинах, а дом так велик, что в недрах его коридоров может скрываться целая туча родственников. Неужели ему предстоит встретиться за обедом с враждебно настроенными реликвиями прошлого, которые будут пялить на него глаза и приставать с разговорами и в конце концов сочтут дремучим провинциалом? Он заранее читал пренебрежение в их надменных и выцветших глазах. Он уже ясно представлял себе, как Шэрон, поддавшись их презрительному неодобрению, стряхнет с себя сомнительное очарование его дерзости и жизненной энергии.
- Проклятие! - произнес он. - Я ничуть не хуже их!
Он нехотя спустился в старомодную, уютную гостиную с этажеркой, уставленной безделушками: китайская туфелька, олень, вырезанный из черного ореха, раковина с Мадагаскара, кувшин с засушенным тростником, - со старинным секретером, и столиком с раздвижной крышкой, и симпатичной старенькой кушеткой перед белым камином. И эта комната и весь обширный дом полны были шорохов, таинственных скрипов и мертвых подозрительных глаз… В коттедже, что остался в канзасском Париже, не было ни шорохов, ни воспоминаний… Элмер стоял тоскливо, как провинившийся мальчуган: вот он и кончился, его романтический побег с девушкой из барского дома… Но так велико было его преклонение перед ней, что он даже не возмущался тем, что у него отнимают самое дорогое на свете.
Но вот в дверях появилась она, ничуть не похожая на проповедницу, элегантная, любезная, в черном атласном вечернем платье, отделанном золотыми кружевами… Ему еще не случалось иметь дело с людьми, которые носят вечерние туалеты… Она весело протянула ему руку, но он-то подошел к ней совсем не весело, а скорей смиренно, дав себе слово не посрамить ее в глазах подозрительной родни.