Страница 189 из 194
Он вдвинул ужас — мне. Его презрение хлестнуло меня слишком сильно. Его «ненавижу» на самом деле было: презираю. И он прав. Мой выигрыш был нечестен. Не в смысле честности боя. Кто говорит о чести на войне? В другом. Я дрался с ним не ради Храма. Я наконец нашёл возможность — доказать, что я сильней. Не как боец. Как тот, кто сделал выбор.
Что вышло? Кажется, ничего.
Когда-то мою жизнь разбили на тысячи кусков, которые мне не склеить. Я всё забывал об этом. А этот — всегда заставлял помнить. Не то чтобы я ищу оправданий. Сейчас мне не до этого. Всё смыл бой. Просто есть моя жизнь. И я в этой жизни. И жизнь, которая могла бы быть. И это всё не совпадает.
Он как-то выскользнул из моей мести. Он снова почему-то не сломался.
Как же мне всё-таки сломать тебя, ненависть моя? Скажи мне, как?
Я постараюсь.
Шми
Долина горела алым. Вспыхнула изнутри, серые пирамиды и серые плоские небеса в одно мгновение налились пламенем — живым светом.
Прорвался и загудел пожар. От пирамид к небу, от небес к земле. Всё наполнилось огнём.
Кэмер ушёл. Туда, куда хотел. Туда, где не дожил. На свою землю. А её место здесь. Она вечно отпускает куда-то — мальчишек.
Плавилось пространство, горели небеса. Огонь обтекал её, огонь тёк по жилам. Она стала огнём, и горела пламенем, а не в пламе.
Пепел испарился в огне. Огонь растопил воздух. Огонь горел. С процентами возвращена вся её жизнь. Два жара солнц, обжигающих кожу, накал песков, возвращающих жар от земли. Вся её жизнь — огонь. Огнём страха началась. Огнём боли закончилась. И в промежутке был пылающий песок. Душный жар выживания. Слабое тепло надежды. И чёрное жесткое пламя материнства. Которое не любовь.
Теперь же огонь стал воздухом, а то, что он выжег — всего лишь болотным пузырём, в котором скопилась всякая дрянь. Затхлый лежалый комок, не имеющий ничего общего с тем, чем можно дышать. Консервированная вата.
Тварь в ней взглянула на мир, сожмурила от удовольствия глаза. Распахнула огненные крылья. Полетела.
И вслед за ней пошёл огонь.
Последние эмиссары
В мире всё тряслось и громыхало. Облетали цветы. Опадали камерные небеса. Отваливались голубые чешуйки, как штукатурка. Медленно плыли вниз, кружась, падали на штукатурную землю. Смешивались с зелёными чешуйками земли. С потолков и со стен капало что-то, текло…
— Библиотека, — с тоской сказал Рэк. — Библиотека… То, что я бы хотел сохранить. Эта слизь проест книги… или книги тоже исчезнут и испарятся. А как жаль.
Они стояли трое посереди зала и смотрели, как вокруг опадает мир.
— Что-то совсем не то сделали наши культурные рыцари, — сказал Рэк. — Что-то такое, в ответ на что нам разрушили вечность…
— Ну что ж, — сказал Мейс. — По крайне мере, я отдохну.
— От чего? — буркнул Йода.
— От Вечности, — взорвался Мейс, — той, которая с большой буквы!
Йода ухмыльнулся:
— Выжечь вечность пламенем? А что. Неплохая идея.
Рэк смотрел вокруг и покачал головой:
— Это мой мир, — сказал он. — Другого я не знаю. Другой я забыл.
— Но так, — сказал Йода, — ещё интересней.
— Да? — скептически хмыкнул эмиссар Рэклиат и оглянулся на группу вбежавших на грани паники студентов. — А ну, — прикрикнул он, — вперёд. Каждый берёт и выносит книги. Кто сколько может. Скоро тут будет жарко… и, возможно, — он взглянул на слизь, — мокро. А эти книги — будут нужны. Очень. Ну? Кому сказал?!
— Что вообще происходит? — спросил Мейс.
— Не знаю, — ответил Йода. — Но мне — весело.
Пространство закручивалось в спираль и раскручивалось обратно, взрывались планеты и гибли люди, вспышки солнц — и оплавленные глыбы на месте мгновенье назад живых миров.
Но кое-что выдержало испытание на прочность. Что-то взорвалось. А что-то — осталось.
У каждого — своя вечность.
Галактика
Дарт Вейдер открыл глаза. Дарт. Вейдер. Вейдер. Дарт. Тихо. Очень тихо. Ушла боль. Настала тишина. Звенит в голове. Слабость — не повернуться.
Он сел. Потемнело в глазах. Голова стала пустой и лёгкой. Звон, мушки… прошло.
По стеночке, по стеночке, точней — по полу, почти ползком, добраться до кресла. Чести и достоинства он этим не уронит. Остальные лежат в глубоком обмороке. В отрубе.
— Мда, — услышал он над собой.
Палпатин сидел в кресле и смотрел в иллюминатор.
— Анакин, ты посмотри: половина звёзд погасли. А некоторые вспыхнули так ярко, что ослепили глаза.
Вейдер опёрся о ручку императорского кресла и молча поднялся. Сел на подлокотник. Долго смотрел на звёзды. Ничего не узнавал.
— Связь с Корускантом отсутствует, — сказал император. — Но она вообще отсутствует. В том числе и ментальная. Половина галактики точно погибла. Взорвалась. Но это всего лишь мидихлориане. Почему звёзды?
— Не знаю. Хотя я почему-то не удивляюсь.
— У тебя кровь на губе.
— А у тебя в волосах.
— Временная потеря сознания чревата травмой, — поморщился император и потрогал затылок.
Они сидели молча и молча смотрели в чужое пространство.
— А ещё мы за чёрным экраном, — сообщил император.
— Что?
— За чёрным экраном. Ощущение, что на границе галактики пространство схлопывается и не существует.
— Ощущение?
— Ну, можно проверить.
— Я почему-то тоже не удивляюсь.
— Да, — флегматично кивнул Палпатин. — За всё своя плата. Не нравится мне она… но что поделать.
— Сами Ринке помогли.
— А ты предпочитал двадцать раз за час стоять в транспарастиловом тоннеле? — огрызнулся император.
— Да… уж, — только и сказал Вейдер.
Они снова замолчали. Тихо гудел корабль. Обычно не замечаемый гул. Ток крови по венам.
— Будем обживать мир, — сказал Вейдер.
— Будем.
— Ты знаешь, кто выжил?
— Не знаю.
— Я тоже.
Небо, полное звёзд. Они не заметили, как они одна за другой стали гаснуть.
А потом ничего не стало.
…Дух же Божий воистину вездесущ — Он пребывает даже там, где нет никаких монад. Без Него не может существовать ничто, даже то, что мы называем мёртвой физической материей. И если бы Дух Божий покинул её, она перестал бы быть — не в смысле перехода в другую форму материи и энергии, но абсолютно.
Даниил Андреев. Роза Мира.
Щёлк. Щёлк.
Тёмный экран.
Конец фильма.
Обрыв.
Тьма.
Программа произвела недопустимую операцию и будет закрыта.
…