Страница 188 из 194
Пад
Белая капля корабля в беспросветной мгле.
Я… пыталась. Соответствовать тому, что он хотел.
Плохо. Просто — плохо. Сминается в бумагу мир, горит в голове. Небо дышит пустотой… пространство. Голова… истончается в пыль. Сердце болит. Из подреберья противный низкий звук, звучание, ощущение, голос: чёрная соль. Кожа сжимается на лице… усыхает…
Я сплю-сплю-сплю… я вечность не спала… сплю…
Засну снова. Великая бессонница, сминается мир. Мир. Падаю. Падаю. Падаю. Умираю…
Смерть обыденна и проста. Но переход к ней тошнотворен.
Вытошнило. Ещё раз. Ещё. Болью. Сжатым прессом головы. Сжатой болью горла. Мир меняется… течёт. Плывёт. Мир становится комком, скользящим по грани сознания, за тошнотой и болью. Мир утекает вдаль… мимо… мир проходит — куда?
Мир… песок сквозь пальцы. Жар Мустафара… жар… Как же… не болит — перетирает внутри. Перетирает… её. Стирает. Навсегда.
Одно лицо… другая маска. Каждая из масок сдирается рывком. Королева Амидала. Сенатор Наберрие. Леди Скайуокер. Политик. Королева. Жена. Содранные маски. Без кожи. Та, которая хотела завоевать мир. Та, которая пыталась написать стихи. Та, которая из-за любви попыталась вернуться и стать нелюдью.
Всё это — она. Не я. Чужие желания. Чужие мысли.
И перед глазами — серый туман.
Моя жизнь рвётся на тысячи кусков.
Моя смерть никому не нужна.
Я любила того, кого убила любовь.
Я умела только любить.
Я дала ему яд.
Я дала яд себе.
Я не ушла.
Я… я… я…
Я…
Я ухожу.
Я умираю.
Навсегда.
Меня нет.
Прощайте.
Бен
Капли времени обретают свой ток. Вечность хранит свой покров. У меня есть время, чтобы понять. Есть, чтобы вспомнить.
Сейчас, глядя на мёртвую женщину на столе и двух младенцев в клешнях заботливого дроида, я размышляю: как я пришёл ко всему этому? Я, рыцарь-джедай Кеноби?
Рыцарь-джедай.
Зелёный магистр что-то говорит мне про голоса Силы, говорящие с ним от имени Куай-Гона. Чушь. Маленькое зелёное существо пытается склеить то, что навсегда было разбито. И я не слушаю его. Я вспоминаю.
Каким-то образом я всё же пришёл на Мустафар.
Откуда?
Возможно, я шагнул туда прямо с натёртым миллионом ног полов великого Храма. Колонны, уходящие ввысь. Я за колонной. Мы, мал мала меньше, играющие в форс-прятки, не замечая магистров, рыцарей и прочих высокопоставленных лиц. Наша спальная комната, в которой спали ещё девять таких как я, мальчишек. Разных рас — но мальчишек, кто и когда из нас, чувствующих отпечаток другого на материале свой души, замечал видовые различия? Мы были колонией детей под наблюдением взрослых. Некоей группой, которую сложили не мы, но в которую мы вошли. Организмом, командой. Возможно, это были единственные существа, о которых бы я мог сказать: друзья. А возможно, не было и этого.
Как-то однажды кончились прятки. Наступили экзамены. Жизнь.
Я не очень хорошо помню, мой фальшивый ученик. Если бы я помнил лучше, я бы тебе рассказал, наверно. Как рос некий мальчик в Храме. И как он вырос. Тебе помог канцлер? Мне не помог никто.
Отговорки, учитель. Сила помогает тому, кто сам себе помогает. А дорогу осилит идущий.
Да, конечно. Слова. Одни слова. Почему я тебя слышу? Иллюзия, конечно. Ты сейчас далеко, в той глубине мира боли, из которого ещё не скоро выберешься обратно. Видя, как ты выпил все силы из своей жены, чувствуя твою волю к жизни, я впервые подумал: а правильно ли я поступил? Почему я решил, что не добить — лучше? Что для тебя именно этот исход поединка будет наиболее страшен? Что, возможно, если ты выживешь, твоя жизнь в боли и подчинении немощи своего тела, окажется…
Ах, я болван. Почему?
Я помню Татуин. Жаркое солнце. Если бы я был со своим учителем, я бы не позволил ему взять тебя. Я помню чувство ужаса. И изумления. Когда сидел в корабле, ночью — держал перед собой результат анализа крови какого-то нищего паренька, встреченного случайно. Прибор пищал и зашкаливал, и превосходил любой уровень, который мог быть встречен.
Больше, чем у Йоды.
Этого не может быть.
Невозможно. Опасно. Преступно. Преступно то, что какому-то пареньку так щедро и так задаром дано то, на что другие не могут даже надеяться.
А на корабле я понял и то, что мальчишка был свободен.
Я глотал это слово, как кровь, я смеялся над своим учителем, я впервые открыто решился с ним спорить. Мальчик опасен, говорю я вам, мальчик опасен, и весь Совет это знает, и все это видят, кроме вас.
Я увидел в его глазах: я тоже знаю.
Что его вело? Что вело человека, который по слабохарактерности своей так или иначе уничтожил или сломал всех своих учеников? А сам остался свободным и слабым. Моя похоронная песнь вам, учитель: вы сломали меня моей любовью.
А этот мальчик не любил никого. Я помню его холодный серый взгляд, который оценивал меня, измерял, классифицировал. Я помню глаза взрослого человека на лице мальчишки. Я помню, что испугался. Ещё я помню, как он говорил с этой тварью, которую мы все считали человеком. Великий канцлер на Набу. Пригласил к себе на чашу чая и расспрашивал о взрыве станции. Оценивал, прикидывал. Мальчик принадлежит Ордену. Но Орден принадлежит государству.
Иногда моя память отказывает мне. Я становлюсь рассеян. Я знаю, что мы сделали всё, чтобы из мальчика вышел настоящий джедай. Не вышло. Государственной машине, точней, человеку во главе её, было всё равно, как зовётся его игрушка. Игрушка. Тогда мы думали так. Ручной джедай. Мы пытались использовать это в своих целях. Орден все эти десять лет стоял на грани победы — или провала. Но я иногда забывал об этом. Добросовестно выполняя работу, я забывал. Я слишком близко находился рядом с этим ребёнком. Моим взрослеющим учеником. Я слишком к нему привязался. И чем сильней я привязывался к нему, тем сильней росла моя ненависть.
Полноценный.
Обманом он ускользал из-под наших рук. Но я-то видел. Его скользкий лживый взгляд. Его вечное враньё. Его вечное притворство. Мы гнули его — он гнулся. А потом отпустили — и он выпрямился со свистом. И в этом кинжальном ударе уничтожил нас всех.
А может, он был прав. Мой дом. У меня не было другого дома. Но был ли домом этот? Мальчишка, прячущийся за колоннами. Больше ничего. Ни тепла. Ни жизни. Быть может, мой фальшивый ученик, ты сделал мне милость? Может, ты оказал услугу нам всем? Может, это и должно было быть уничтожено, так жестоко и внезапно.
Но ты забыл кое-что. Мне никогда не распрямиться. Меня не согнули. Сломали. И этого я тебе никогда не прощу.
Ползи по праху, глотай пыль, гори, задыхайся в пепле. Пойми, что бывает такое. Когда самый гордый ползёт на животе…
…проклятье, ты остался гордым. Я ненавижу, ненавижу тебя. Но что сделает моя ненависть? Обессмертит?
Ты выживешь, я знаю. В этом мире всё вечно происходит не по слову справедливости. А вопреки. Я и хотел, чтобы ты не достиг смерти. Хотел. А теперь вижу, что ошибся.
Что-то выскользнуло из моих рук. Что-то давно уже перестало мне подчиняться.
Я сам? Не знаю.
Жизнь? А видели я свою жизнь? И знаю ли я демонов, которые так и живут во мне. Которые так никуда и не исчезли?
Кто скажет мне, что происходит со мной? Кто я? И зачем не умер? Мы разделим детей, а потом… Какое мне дело до ваших детей? Какое мне дело до детей некоего Анакина и некоей Падме? Они умерли. Оба. Кто остался в живых? Этих людей я не знаю.
Что-то я вижу впереди. Впереди, среди ужаса и боли. Наверно, меня не вовремя посетил дар предвидения. Предчувствия. Жизни. Я вижу корабли. Мостик. Я слышу ауру человека, который силён, властен и полноценен. Я знаю, что он не просто выжил — он стал жить. Не выживать, жить. Дыхание, маска. Какая мелочь и какая фигня. Никто и никогда не поймёт. Тело — мелочь. Главное — то, что внутри. Он полноценен и горд. А я не знаю. Я не знаю, почему я убежал оттуда. Почему говорил ненужные слова. Почему был убеждён, что поступаю верно.