Страница 45 из 98
Вернулся Пикассо.
— Так, может, пойдем в комнату? — спросил он, потирая красный нос.
— Успокойся… Колбаски взял? Голодный студент… Я, правда, тоже жрать хочу, как из пулемета. Молодец. Открывай, наливай.
Рита схватила кусок колбасы и жадно стала его жевать.
— Боже! Как я давно не ела! Колбаса — это круто! Наливай! Чего ждешь?
Пикассо оторвал зубами крышку и неровной струей наполнил два пластиковых стаканчика.
— За тебя! Мое солнце! Моя принцесса Диана! — он протянул руку, чтобы обнять Риту за талию.
Но Рита хихикнула на «принцессу Диану» и довольно крепко шлепнула его.
— Я не говорила хвататься, я говорила: «Выпить водки». Ты чувствуешь разницу, Пикассо? Давай! За тебя! — Она толкнула его стаканчик своим и хлопнула.
— А тебе не интересно, как меня зовут? — спросил Пикассо.
— Нет. Ты для меня всегда будешь Пикассо.
— Напрасно, — покачал головой Пикассо.
— Может, ты еще мне свои шедевры показывать захочешь?
— Ну… А что?
— Давай лучше еще выпьем. Я устала от графических тестов.
Пикассо обиделся, но водки налил. Угрюмо опрокинул в себя стакан, не зная что решить. От водки уходить не хотелось, но и гордость прищемило изрядно.
— Послушай! — сказал он не без резона. — Если мы будем пить, мы должны или трахаться или трендеть. Трахаться ты не хочешь, а говорить о живописи ты мне запрещаешь. А что тогда?
Рита несколько подобрела и, зевнув, передумала:
— Ладно, неси.
— Вот! Это другое дело.
Он опять скатился по лестнице и вернулся через пару минут с ворохом листов.
Протянув Рите свои шедевры, он вытянул из пачки еще сигарету и закурил.
Рита знала, что он сейчас нервничает, трепещет и кидает исподлобья выжидательные взгляды, пытяясь предугадать реакцию. Но она не спешила. Перебирала листы с выражением легкого пренебрежения. Вся стопка изображала баб. Голых баб. Декаденствующих, сиреневых и зеленоватых. В жемчугах, в роскошных складках тканей. Нереальные томительные отблески закатов и сумерек брезжили на этих листочках.
— Красиво, — с уважением сказала Рита и спросила. — Продается?
— Продается, — вздохнул тот. — Но не так хорошо, как хотелось бы. Галерейщики — суки.
— Почему?
— Да им плевать на художника! Их мечта, чтобы художник принес им готовую выставку и умер. Ненавижу. Брошу, наверное, живопись. Мне тут кой-чо предлагают. Рисовать тоже, но такое… они точно заплатят.
— Баксы что ли подделывать? — пошутила Рита.
— Не. Не баксы. Шедевры, блин, старых сдохших уже, мастеров!
— А в театре?
— В театре да. Ну че в театре. Надо ж тоже, чтоб тебя взяли…
— Да-а… — протянула Рита.
В руках у нее остался последний лист. На нем был изображен лысый человек в черном сюртуке. Рите он показался знакомым. Нет. Конечно, это не из Кошиного дневника. Там ведь нет рисунка этого человека, откуда-то из другого места. Хотя и странно. Почему бы ей его не нарисовать?
Рита поднесла листок к глазам, чтобы подробнее разглядеть.
Но Пикассо вырвал лист со словами:
— Это не надо… Это так… Ну как тебе?
— Ну ничего так, — вздохнула Рита. — Неплохо. Я же сказала.
— Купишь? Недорого.
— Да мне не надо, — отмахнулась Рита. — Мне вешать некуда! Ну хорошо. Недорого сколько?
— Ну хоть за сотку. Рублей. Водки куплю или пожрать, — трепещущим голосом, сглатывая слюну, сообщил Пикассо.
Она дала ему сотку и выбрала самый маленький рисунок.
Увидев, что художник заулыбался, Рита усмехнулась:
— Мало же тебе для счастья нужно. Давай еще по стаканчику.
Они хлопнули еще, и Рита, оставив Пикассо полбутылки, отправилась назад к потрепанной тетрадочке.
Но читать она не смогла. Все-таки ее сморило.
Утром Рита оказалась одна в пустой комнате, освещенной тусклым пасмурным светом. Прошедшее напоминало прочитанную на ночь книгу. Она снова открыла дневник. На следующей странице, среди паутины исправлений, опять были стихи.
ЧЕМУ УЧАТ В ТРАМВАЯХ?
(Коша)
От удивления Коша села на стул, держа в руках кисть и промасленную тряпку. Синеглазый «ангел» Ринат явился в ее нору собственной персоной. Маза фака… Он стоял перед окном во всем белом, в дорогих черных очках и улыбался так, как улыбаются парни в кино. Коша смотрела на него, все понимала, но ничего не могла поделать с собой. Тело было сильнее головы, и голова сдалась — она тут же услужливо объяснила, почему Коша сейчас сделает все, что ей велят.
— Не ожидала? — сказал Ринат с усмешкой. — Войти-то можно?
И, не дожидаясь ответа, влез в комнату. Увидев почти законченные холсты, молча начал разглядывать. Даже присел на корточки. Вздохнув, сказал:
— Жаль, что ты не мужик…
— Это почему? — Коша насторожилась.
— Да нет, ты и как женщина очень даже. Я пошутил.
Он приблизился и, наклонившись, нежно укусил ее за загривок.
Коша сразу растаяла, но все-таки решила уточнить:
— Нет ты скажи, почему?
— Нет, — Ринат источал многовековое чувство превосходства аристократа над плебеем. Его «нет» означало абсолютное «нет». Никаких вариантов. Просто «нет» и все. — Я хотел пригласить тебя на выставку. Пойдешь?
Он показал всем видом, что собирается уходить.
— Да… — поспешно сказала Коша.
— Тогда быстрее собирайся. — он опустился на диван и приготовился ждать.
Она спряталась за дверцей шкафа и лихорадочно напялила на себя платье. Все равно — деньги закончились и в карманах не было никакой нужды. Ключ от дома она никогда не брала с собой. Зачем? Если все ходят в окно.
— Ну все таки, скажи мне! Ну скажи-скажи! Меня это так мучает! — проканючила Коша из-за дверцы.
— Ты меня утомила…
Она заставляла себя быть мягкой, позволяя ему вить из себя веревки.
Ненавидя сама себя, Коша робко попросила:
— Ну… пожалуйста, — она появилась из-за дверцы, картинно сложила руки на груди и подняла брови домиком. Скорее для самой себя. Чтобы превратить свое унижение в фарс. Она делала то, что ненавидела в женщинах — унижалась, выклянчивая ответ и близость.
Хотя ей очень хотелось избить его и изнасиловать в извращенной форме. Так, чтобы он ползал по полу и просил пощады. Отхлестать его до кровавых рубцов. А потом, плачущего, придушив до хрипоты, заставить умереть от ненависти, смешанной со сладострастием. Потому что она была бы нежна при этом. Беспощадно нежна.
Он вздохнул:
— Не юродствуй!
Коша злобно швырнула расческу:
— Блин! Почему ты думаешь, что я чем-то хуже тебя!?
Ринат от удивления привстал:
— Вот как?! Ну хорошо, моя упрямица! Пеняй на себя! Видишь ли… Женщина должна быть или красивой или талантливой. Что-нибудь одно. Лучше красивой. Должно быть понятно — чего от нее хотеть. Можно или хотеть, или уважать. И то и другое — слишком много. И зачастую, весьма разное. Могу тебе честно сказать, мне очень нравятся твои работы, но мне сложно было бы иметь с тобой деловые отношения.