Страница 29 из 52
Глава 21
Суббота была солнечной, свет искрился и сиял так, как бывает делает только на картинах импрессионистов и в Париже. Бульвар полностью затопило солнце, в воздухе стоял запах хорошего хлеба и черного табака. Даже Люазо улыбался. Он галопом примчался ко мне наверх по лестнице в восемь тридцать утра. Я был удивлен. Он никогда прежде меня не посещал, по крайней мере, когда я был дома.
– Не стучите, входите.
Радио передавало классическую музыку с одного из пиратских радиосудов. Я выключил его.
– Извините, – улыбнулся Люазо, входя.
– Все дома открыты для полицейского в этой стране.
– Не сердитесь, – сказал Люазо. – Вот уж не думал, что найду вас в шелковом халате, кормящим птичку. Совершенно рождественский наряд. Если бы я описал эту сцену как типично английскую, люди обвинили бы меня в преувеличении. Вы разговаривали со своей канарейкой. Вы с ней действительно разговаривали!
– Я проверяю на Джое все мои шутки, – вежливо объяснил я. – Но довольно церемоний, продолжайте перерывать все вверх дном. Что вы ищете на этот раз?
– Я ведь принес извинения. Что еще я могу сделать?
– Можете убраться из моих ветхих, но очень дорогостоящих апартаментов и вообще держаться от меня подальше. И можете перестать совать свой толстый крестьянский палец в мой запас кофейных бобов.
– Я надеялся, что вы мне предложите немного. Такой слабо жареный кофе большая редкость во Франции.
– У меня куча вещей, которые являются большой редкостью во Франции.
– Вроде возможности сказать полицейскому «убирайся»?
– Вроде того.
– Ну, подождите упражняться в этом, пока мы не выпьем вместе кофе, даже если вы позволите мне купить его внизу.
– Ох, инспектор! Теперь я знаю, как вы занимаетесь вымогательством. Полицейские всегда стремятся поживиться, не желая получать счет даже за чашку кофе.
– Сегодня утром мне сообщили хорошие новости.
– Восстанавливают публичную казнь?
– Напротив. – Люазо пропустил мое замечание мимо ушей. – Произошла стычка между моим начальством и друзьями Дэтта, которые проиграли. Я уполномочен разыскать Дэтта и его коллекцию фильмов любым способом, какой сочту подходящим.
– Когда отправляется бронетанковая колонна? Каков план – вертолеты, огнеметы, а тот, что горит ярче всех, должно быть, понесет коробку с фильмом?
– Вы слишком суровы к полицейским методам во Франции. Если вы полагаете, что вся полиция состоит из одних постовых в остроконечных шлемах, которые носят деревянные жезлы, то позвольте заметить, мой друг: мы бы не продержались и двух минут. Я помню, какими были банды во времена моего детства, – мой отец был полицейским. И лучше всего я помню Корсику. Бандиты там, хорошо организованные и вооруженные, почти полностью контролировали острова, жандармов убивали безнаказанно. Они убивали полицейских и открыто хвастали этим в барах. В конце концов пришлось прибегнуть к решительным мерам. Мы направили несколько взводов республиканской гвардии и устроили небольшую войну. Возможно, это грубая работа, но другого пути не было. На карту был поставлен доход от всех парижских борделей. Они боролись и использовали все подлые трюки, какие только знали. Это была настоящая война.
– Но вы ее выиграли.
– Это была последняя война, которую мы выиграли, – горько сказал Люазо. – С тех пор мы вели войны в Ливане, в Сирии, в Индокитае, на Мадагаскаре, в Тунисе, на Суэце и в Алжире. Да, та война на Корсике была последней войной, которую мы выиграли.
– Пусть так. Но вернемся к вашим проблемам. Какая роль отводится в ваших планах мне?
– Та же самая, о которой я говорил вам раньше: вы иностранец, и никто не подумает, что вы полицейский. Вы прекрасно говорите по-французски и в состоянии позаботиться о себе. Существенно и то, что вы не из тех людей, которые откроют, откуда идут указания; даже под давлением.
– Звучит так, будто вы считаете, что у Дэтта еще остались силы.
– Силы у них остаются даже тогда, когда они висят с веревкой на шее. Я всегда по достоинству оценивал людей, с которыми мне приходилось иметь дело, потому что, когда дело идет к концу, они обычно оказываются убийцами. Каждый раз, когда я буду застигнут врасплох, не я, а кто-то из моих полицейских получит пулю в лоб. Поэтому я не должен быть застигнут врасплох. И поэтому у меня под началом крепкая, верная, уверенная в себе и во мне команда.
– Ну, хорошо, – сказал я. – Итак, я обнаруживаю местонахождение Дэтта. Что дальше?
– Мы не должны потерпеть фиаско, как в прошлый раз. Теперь Дэтт подготовился лучше, чем прежде. Мне нужны его записи. Они нужны мне потому, что являются постоянной угрозой многим людям, включая глупцов из правительства моей страны. Мне нужны эти фильмы, потому что я ненавижу шантаж и ненавижу шантажистов – они самая отвратительная часть в помойной яме преступности.
– Но до сих пор ведь речь не шла о шантаже, не так ли?
– Я не могу стоять и ждать, пока произойдет очевидное. Я хочу, чтобы все материалы были уничтожены. Я не хочу услышать о том, что они уничтожены, я хочу сам их уничтожить.
– Предположим, я не захочу в это вмешиваться?
Люазо раскрыл ладонь.
– Во-первых, – сказал он, загибая пухлый палец, – вы уже вмешались. Во-вторых, – он загнул второй палец, – вы работаете на некий департамент британского правительства, у которого я могу найти поддержку. Они очень рассердятся, если вы откажетесь от возможности посмотреть, чем кончится это дело.
Думаю, выражение моего лица изменилось.
– О, знать такие вещи – моя работа, – пояснил Люазо. – В-третьих, Мария решила, что вам можно доверять, а я, несмотря на ее случайные промахи, высоко ценю ее мнение. В конце концов, она служит в Сюртэ.
Люазо загнул четвертый палец, но ничего не сказал. Он улыбался. У большинства людей улыбка или смех могут означать смущение или мольбу, уменьшать напряженность. Улыбка Люазо была спокойной и обдуманной.
– Вы полагаете, я буду угрожать тем, что случится, если вы мне не поможете. – Он пожал плечами и снова улыбнулся. – Тогда вы обернете против меня мои слова о шантаже, и вам будет легче отказаться мне помочь. Но я не стану угрожать. Поступайте, как хотите. Я из числа людей, совершенно не склонных к угрозам.
– Но при этом не перестаете оставаться полицейским, – сказал я.
– Да, – согласился Люазо, – даже будучи полицейским, я совершенно не склонен к угрозам.
Это было правдой.
– Хорошо, – сказал я после долгой паузы. – Но не ошибитесь в моих мотивах. Если говорить по существу, скажу, что мне действительно очень нравится Мария.
– Вы, может быть, думаете, что ваши слова меня раздражают? Вы невероятно викторианский в этих делах, поскольку решительно намерены играть по правилам, закусить губу и говорить по существу дела. Во Франции мы так не поступаем: жена другого человека – это дичь, на которую всем разрешено охотиться. Гибкость языка и проворство являются козырными картами. Благородство ума – неожиданная трудность.
– Я предпочитаю свой стиль.
Люазо взглянул на меня и улыбнулся своей медленной спокойной улыбкой.
– Я тоже, – сказал он.
– Люазо, – спросил я, внимательно наблюдая за ним, – как насчет клиники Дэтта – ею управляет ваше министерство?
– И вы попались на ту же удочку. Он заставил половину Парижа думать, что руководит клиникой для нас.
Кофе был все еще горячим. Люазо достал из буфета чашку и налил себе кофе.
– Он никак не связан с нами, – сказал Люазо. – Он преступник, преступник с хорошими связями, но все же просто преступник.
– Люазо, – сказал я, – вы не можете задержать Бирда за убийство девушки.
– Почему нет?
– Потому что он этого не делал, вот почему. Я в этот день был в клинике. Я стоял в холле и видел, как пробежала девушка и как она умерла. Я слышал, как Дэтт сказал: «Доставьте сюда Бирда». Это все сфабриковано.
Люазо потянулся за шляпой.
– Хороший кофе, – сказал он.