Страница 2 из 61
Под щекой хрустела прохладная наволочка, матрас был слишком мягким, а где-то неподалёку мерно тикали часы. За окном пели птицы. Не шумели машины, не хлопали двери соседних кабинетов, не звонил телефон. Ни одного знакомого звука.
Миранда медленно открыла глаза.
Первым она увидела высокий белый потолок с лепниной в виде роз и маленьких крылатых существ. Существа выглядели подозрительно довольными, словно знали, как она здесь оказалась, но не собирались объяснять.
Она моргнула. Потолок не исчез.
Закрыла глаза и досчитала до десяти. Открыла снова.
Крылатые существа остались на месте.
— Так, — хрипло произнесла Миранда и сразу замолчала.
Голос был не её.
Он звучал выше, мягче и моложе. В нём не было привычной лёгкой хрипотцы, появлявшейся после длинного рабочего дня, и даже дыхание ощущалось иначе. Миранда подняла руку к горлу, но замерла, увидев пальцы: тонкие, светлые, с аккуратными овальными ногтями. На запястье мерцал крошечный камень в серебряном браслете, отбрасывая на кожу бледный голубой отблеск.
Несколько секунд она просто смотрела на руку, не в силах заставить себя пошевелиться. Затем сжала пальцы, разжала, провела ногтем по ладони и больно ущипнула себя за кожу. Боль была настоящей. Рука — тоже.
Миранда откинула одеяло. На ней была длинная ночная сорочка с кружевом на рукавах и вороте. Тело под тканью казалось чужим: легче, тоньше, меньше привычного. Она осторожно коснулась собственных — нет, не собственных — коленей, живота, плеч, словно проверяла, не рассыплется ли всё это от прикосновения.
— Нет, — произнесла она незнакомым голосом. — Я не тот человек, который умирает и попадает в кружево.
Шутка прозвучала привычно, но не помогла. Под ней уже поднимался страх, пока ещё холодный и медленный. Миранда заставила себя оглядеться. Большая кровать с резными столбиками, тяжёлые шторы цвета старого золота, туалетный столик с овальным зеркалом, кресло, на котором лежало бледно-голубое платье, воздушное до неприличия. На полу растянулся ковёр с узором из переплетённых сердец.
Ни больничной палаты, ни аппаратуры, ни людей.
Она села, и комната качнулась. Миранда вцепилась в край матраса, дожидаясь, пока перестанет тошнить, а потом прислушалась к себе. Сердце билось слишком быстро, но ровно. Голова не болела. Никаких трубок, швов или следов медицинского вмешательства. Если это была больница, то персонал проявлял крайне своеобразное понимание реабилитации.
— Либо я умерла, либо меня похитили люди с очень сомнительным вкусом, — сказала она, просто чтобы услышать хоть что-то знакомое, но чужой голос снова заставил её замереть.
Миранда Александрова знала, как звучит её голос. Она слышала его в судах, на диктофонных записях, в телефонных разговорах и бесконечных голосовых сообщениях. Этот голос ей не принадлежал.
— Меня зовут Миранда Александрова, — произнесла она медленно и отчётливо.
Слова прозвучали правильно.
Голос — нет.
Она повторила имя ещё раз, будто могла закрепить его в новом теле одной только настойчивостью. Миранда Александрова. Тридцать четыре года. Семейный юрист. Квартира на седьмом этаже. Чёрный плащ в прихожей. Неоплаченная химчистка. Завтрашний суд. Холодный кофе на рабочем столе.
Каждая деталь оставалась в памяти, но уже казалась бесконечно далёкой.
Кто-то должен был найти её в кабинете. Возможно, секретарь, если вернулась за документами, или уборщица вечером. Вызвали ли скорую? Была ли она мертва сразу? Успели ли сообщить кому-нибудь? И главное — кому именно?
Миранда попыталась представить человека, который сейчас ждёт её звонка, и не смогла. Коллеги заметят, что она не пришла на работу. Клиенты будут возмущаться переносом заседаний. Управляющая компания рано или поздно заинтересуется квартирой. Несколько знакомых напишут, если она долго не ответит. Но никого, кто уже сегодня вечером открыл бы дверь её ключом и спросил, почему она задержалась, не было.
От осознания стало не легче. Напротив, к страху добавилась тихая, вязкая обида на жизнь, которую она ещё вчера считала вполне устроенной.
Половицы возле двери скрипнули.
Миранда резко подняла голову.
Скрип повторился, на этот раз длиннее, будто кто-то переминался за дверью. Она огляделась в поисках чего-нибудь похожего на оружие, но обнаружила только подушку, кувшин и серебряную щётку для волос. Щётку можно было использовать разве что против плохо воспитанного парикмахера.
— Кто здесь? — спросила она, стараясь говорить твёрдо.
Ответа не последовало. Зато дверца огромного тёмного шкафа медленно приоткрылась. Изнутри пахнуло сухими травами, пудрой и сладкими духами. На плечиках висели десятки платьев — розовые, сливочные, голубые, сиреневые, украшенные лентами и вышивкой. Все они выглядели так, будто принадлежали девушке, которая кормила белочек с ладони, никогда не повышала голос и говорила «ах» вместо нормальных ругательств.
Миранда опустила босые ноги на ковёр, осторожно поднялась и, держась рукой за кроватный столбик, сделала несколько шагов. Ноги дрожали, но слушались. Тело двигалось непривычно легко, с другим центром тяжести, и даже это пугало. Каждое движение напоминало: она находится не у себя.
— Ясно, — произнесла она, остановившись перед шкафом. — Ад существует и оформлен в пастельных тонах.
Створка хлопнула.
Не сильно. Скорее с укором.
Миранда замерла.
— Ты сейчас возмутился?
Шкаф не ответил, но с кровати на пол сама собой соскользнула подушка. Миранда посмотрела сначала на неё, затем на шкаф и почувствовала, как остатки привычной логики начинают сдавать позиции.
— Хорошо. Значит, похитили не люди. Или люди, но с очень дорогими спецэффектами.
Она медленно двинулась к туалетному столику. На нём стоял кувшин с водой, серебряная щётка, несколько шпилек и письмо, запечатанное тёмно-бордовым воском. Сначала Миранда протянула руку к письму, но взгляд зацепился за зеркало.
Весь воздух в комнате словно исчез.
Из овального стекла на неё смотрела молодая девушка, которой Миранда никогда прежде не видела. Светлые волосы мягкими волнами падали на плечи, большие глаза казались почти прозрачными в утреннем свете, кожа была нежной, нос аккуратным, а губы слишком мягкими для лица человека, способного спорить три часа о разделе недвижимости. Девушка выглядела милой до раздражения, словно к её портрету следовало прикрепить предупреждение: «Не повышать голос, может расстроиться».