Страница 50 из 54
— Володь, я выяснила, что пистолет, который нашли стажеры на пустыре, действительно принадлежит Валерии Шелуховской. Я показала фотографию оружия и самой Валерии тому, у кого она его купила и кто совершил переделку. Он опознал в ней заказчицу и покупателя. Так что теперь остается убедиться в том, что пуговица, которую я нашла в спальне убитой Екатерины и принесла тебе, оторвалась от ветровки Шелуховской. Но ее нужно убрать на время из квартиры, — сказала я.
— И как ты это собираешься сделать? — поинтересовался Владимир.
— Ты мне в этом поможешь, Володь, — ответила я.
— Каким же образом?
— Вызови Валерию и Константина сюда, в Управление. А я тем временем…
— А ты тем временем вооружишься своими универсальными отмычками и вскроешь частное жилище, — хмыкнул Владимир.
— Ну конечно! Я же известная домушница, ты разве не знал?
— Знал, но сомневался, а теперь вот знаю точно, — подыграл мне Владимир.
— Но, Володь, кроме шуток. Мне ведь только необходимо будет убедиться в том, что ветровка находится в квартире в таком-то месте. Только это. И я испарюсь из квартиры, как будто меня там и не было. А потом — понятые, полиция, все как полагается по закону, — объяснила я.
— Ладно, убедила, — кивнул Владимир.
Спустя час, в течение которого я пообедала в кафе, мне позвонил Владимир Кирьянов.
— Тань, они у меня, оба.
— Ну и как они? — спросила я.
— Она напряжена и очень злая, а он… он как будто бы в какой-то прострации, что ли. Короче, давай быстрее, я не могу долго их держать, — предупредил Владимир.
— Поняла. Как только закончу осмотр, так сразу же отзвонюсь, — пообещала я.
— Буду ждать, — ответил Владимир и отключился.
Я вошла в подъезд дома Константина и Валерии и поднялась на их этаж. На лестничной клетке было тихо. Я еще постояла пару минут, чтобы окончательно убедиться в том, что мне никто не помешает.
Теперь можно приступать. Я надела перчатки и достала универсальные отмычки. Пусть Владимир Кирьянов подтрунивает надо мной, но в ряде случаев они просто незаменимы.
Бесшумно открыв входную дверь, я вошла в квартиру. Пошарив на стене, я щелкнула выключателем, и прихожая озарилась неярким светом. Я начала внимательно осматривать одежду, которая находилась в коридоре. Черной ветровки не было. Ну естественно, кто же оставит улику, в которой совершал убийство, на самом виду?
Я прошла в первую комнату и начала осмотр со шкафа, который стоял в дальнем углу. Открыв створки, я стала перебирать вещи. Это были разные свитера, футболки, куртки, но нужная мне ветровка с оторванной пуговицей отсутствовала.
Может быть, Валерия бросила ветровку под диван? Я наклонилась и посветила фонариком: пусто, только вороха пыли. Ладно, пойдем дальше.
Следующей была спальня. Я вошла в нее и заметила комод, который стоял около двери. Я начала поочередно открывать ящики комода и осматривать то, что в них находилось. Там лежали носки, плавки, майки, то есть нижнее мужское белье. В другом ящике комода находились бюстгальтеры и трусы. Стало быть, этот ящик был отведен для Валерии.
Я перешла к трехстворчатому шкафу еще советского производства. Внутри висела женская одежда — юбки, платья, блузки, — а также пара мужских костюмов и сорочек. В самом низу лежали свернутые в трубочку вещи. Зачем Валерия их сворачивала? У нас была соседка — пожилая женщина восьмидесяти лет с деменцией. Так вот, у нее все вещи в шкафу были именно свернуты, а не развешаны. Но ведь Валерии еще нет восьмидесяти, хотя деменция сейчас помолодела.
Я начала разворачивать эти «трубочки» и… нашла то, что искала. Черная ветровка, средняя пуговица отсутствовала, а остальные были как раз такого размера и формы, как и у пуговицы, которую я нашла в спальне Екатерины и Владимира Четвертушкиных.
Я снова завернула ветровку, как она и была до меня, и положила ее на то же место. Теперь можно возвращаться в Управление полиции.
Я со всеми предосторожностями покинула квартиру Валерии и Константина и вышла во двор. Вынув свой сотовый, я набрала Кирьянова.
— Володь, ветровка находится в шкафу, который стоит в спальне, во второй комнате от начала квартиры. В правом нижнем углу, свернутая в трубку, — доложила я.
— Понял, сейчас вышлю ребят, — отозвался Владимир.
Когда я вошла в кабинет Кирьянова, первое, что я увидела, — это было жутко недовольное выражение лица Валерии. Константин, как и сказал Кирьянов, действительно сидел с отсутствующим лицом. Мне сначала даже показалось, что Коробейников спит. А вот Шелуховская вся была на взводе. Особенно ее подстегнуло мое появление.
— А вот и госпожа следовательша, — ядовитым тоном протянула Валерия, пустив шпильку в мой адрес. — Послушайте, ну что вам от нас еще надо? — повернулась Шелуховская к Кирьянову. — Вы ведь уже вызывали нас? Что произошло? Вы нашли преступников? Нет! Тогда зачем вы нас дергаете? Неужели вам не понятно, что мы потеряли близкого человека?
— Понятно, Валерия Викторовна, все очень понятно, — ответил Владимир.
Валерия не успокоилась и продолжала дальше костерить бездушных полицейских на чем свет стоит.
— Да нет, вы не понимаете! Мы ведь дружим семьями, мы всегда вместе, мы поддерживаем друг друга! — почти кричала Валерия. — Мы потеряли замечательного человека, надежного друга, прекрасную женщину, верную супругу и заботливую мать!
Мне показалось, что Шелуховская сейчас копирует речь, которую обычно произносят на похоронах и на поминальном обеде.
— Катя и Володя были идеальной семьей, — продолжала Шелуховская. — Костя! Почему ты просто сидишь и молчишь? Как будто тебя это не касается? Почему ты не поддерживаешь меня? Ты лучший друг Володи, вы дружите всю жизнь. Он всегда тебя поддерживал, помогал советом, просто участием в твоей, в нашей жизни. Как ты можешь сейчас быть таким… таким равнодушным, как будто тебя не касается горе, наше общее горе?
— А ну заткнись, стерва! — громко проговорил Коробейников.
— Ты… что? Ты что сказал? — тихо, почти шепотом спросила Валерия Шелуховская.
Она сидела, словно оглушенная словами сожителя, и, похоже, не могла поверить в то, что сейчас прокричал Константин.
— Я сказал, чтобы ты, тварь, заткнулась! Ишь, разошлась тут не в меру! — процедил Константин Коробейников.
Мужчина посмотрел на свою сожительницу не просто с ненавистью, а еще и с каким-то омерзением. А потом начал говорить с такой болью в голосе и одновременно с таким отчаянием, что было ясно, что сейчас творится в душе у Коробейникова.