Страница 19 из 77
Он сполз с седла, держась за руль, и распрямился с большим трудом. И тут Вилли увидел. На правой стороне груди, у самого плеча, шинель его намокала чёрным.
— Я ранен, — сказал унтер сквозь зубы. — Кажется, навылет. Тут рядом опорный пункт, я покажу дорогу. Садись за руль. Довезёшь.
— Я знаю дорогу, — пробормотал Вилли. — Я же говорил вам. Я водитель. Я узнаю эти места. Довезу, клянусь…
— Вот и славно. За руль. И без глупостей.
Даже в темноте было видно, как унтер быстро бледнеет. Вилли выбрался из коляски, и унтер попытался перелезть туда сам, занёс ногу через борт и не смог, повис, цепляясь за край.
— Что стоишь? — прохрипел он. — Помоги.
— Сначала развяжите мне руки. — Вилли протянул ему связанные кисти. — Как я поведу со связанными руками?
— Проклятье…
Унтер достал из нагрудного кармана куртки складной нож, раскрыл его, помогая себе зубами, и полоснул по верёвке. Каждое движение отдавалось у него в ране, и он шипел, но резал.
Верёвка, наконец, спала. Вилли с наслаждением растёр запястья и вдохнул полной грудью, впервые за все эти дни.
— Аптечка под сиденьем, — сказал унтер. — Перевяжешь. Не стой.
Вилли не двинулся с места.
— Кровь идёт… — Унтер закинул автомат в коляску, но сам при этом осел на землю. Голос его стал тише. — Не тяни. Кажется, я встать… встать без тебя не смогу.
— Не можете встать? — Вилли обернулся и поглядел на него. — Правда не можете?
— Я похож на вруна? Давай скорей.
— Если вы не можете встать, значит… не сможете и идти. Так?
— Что за вопросы, паршивец…
Вилли вскочил за руль и, выжав сцепление, переключил передачу. Дал газу. Мотоцикл дёрнулся, чуть не заглох, но выровнялся и стал набирать ход, подпрыгивая на камнях и колдобинах.
— Куда⁈ — захлебнулся сзади унтер. — Стой! Помоги! Я истеку!.. Дезертир! Дезерти-ир!..
Крик утонул в треске мотора и в свисте ветра в ушах. Вилли гнал в ночь, и по щекам его хлестал холодный воздух, а он подставлял лицо ветру и не оглядывался.
Автомат унтера лежал теперь в пустой коляске.
Оберштабсарцт Теодор Виммер закончил рабочий день как всегда поздно.
Он сидел в своей комнатушке в жилом бараке для медицинских работников, при тусклой лампочке, и перебирал старые фотографии. Он возил их с собой всю войну, вложив между страниц медицинского справочника.
Вот они с Мартой. Совсем молодые. Меран, тринадцатый год, терраса над виноградниками, у Марты белый зонтик, и оба смеются чему-то, чего уже никто никогда не вспомнит.
Виммер поймал себя на том, что улыбается.
Следующая фотография. Младенец в кружевном свёртке на руках у сиделки в длинном, похожем на монашеский, балахоне с красным крестом на груди. Вилли, трёх дней от роду.
Марты на этой фотографии не было.
Марта умерла утром того дня. Роды шли двое суток, и он, врач, хирург, стоял за дверью, потому что коллеги не пустили его внутрь, и слушал, и ничем не мог помочь. Марта умерла, а Вилли остался. И все двадцать два года, глядя на сына, Виммер помнил это событие.
За окном простучал и смолк мотоциклетный мотор. Виммер не придал этому значения, ночью к госпиталю вечно кто-нибудь подъезжал. Но через минуту в его дверь постучали.
— Кого там принесло? — проворчал Виммер и накрыл фотографии свежим номером армейской газеты.
Газета лежала тут же, на столе. На второй полосе была заметка о работе его госпиталя и небольшая фотография: Виммер в кителе стоял перед группой медиков. Заголовок сообщал о военных врачах, которые возвращают раненых солдат в строй.
Эльза Крамер, сестра-хозяйка, ещё утром вырезала заметку из второго экземпляра и приколола на стене в холле госпиталя.
Врач, резким, нервным движением поднявшись, щёлкнул шпингалетом и распахнул дверь. И оцепенел.
На пороге стоял его сын.
— Вилли… — Голос у Виммера дрогнул. — Живой…
Он втащил сына внутрь, сам захлопнул дверь, задвинул шпингалет. Схватил за плечи, развернул к свету и оглядел — серьёзно и зорко, как осматривал раненых.
— Ранен? Цел? Дай сюда руку. Худой какой… Сядь. Сядь, я сказал.
— Отец, я… я сбежал…
— Молчи. — Виммер сам усадил его на табурет, налил воды из графина, сунул в руки. — Пей.
Вилли пил, стуча зубами о стакан, и Виммер глядел на него, и радость на лице его медленно остывала. Он был не только врач, но и офицер.
— Теперь отвечай, — сказал он. — Коротко. Кто видел, как ты приехал?
— Часовой на въезде. Он меня узнал. Я назвался, сказал, к тебе, срочно. Меня же тут каждая собака знает, я штабных возил, грузы со станции…
— Кто тебя вёз?
— Никто, я сам, на мотоцикле, — выпалил тот быстро, так что слова слиплись, будто написанные на скомканном листе.
— Чей мотоцикл?
Вилли замялся.
— Унтер-офицера, и с ним некто Курт был, — пояснил он уже медленнее. — Меня везли в комендатуру, и по дороге русские обстреляли, второго убили, а унтера ранило, и я…
— Он жив? Где унтер-офицер?
— Там… на дороге. Он не мог встать, и я…
— Ты его бросил? — Виммер подался вперёд. — Раненого? Живого? Это важно.
— Я… раненного.
— Проклятье! Он слышал твою фамилию? Ты им назвался?
Вилли сжал губы, вцепился худыми белыми пальцами в стакан и молчал.
— Я спрашиваю. Он знает твою фамилию?
— Да. Я назвался. Ещё на дороге, когда меня взяли. Я сказал, что мой отец здесь, в госпитале…
Виммер медленно выпрямился.
— Господи, Вилли. Ты опять всё сделал не так…
Он мог добавить ещё. Например, что за сын мне достался. Ты глупый, Вилли. Недалёкий. Лучше бы тебе помалкивать. Если бы не я, тебе бы и метлы не доверили.
В этот раз доктор Виммер больше ничего не сказал. Но Вилли слышал всё это.
И теперь его прорвало. Он заговорил, сбивчиво и взахлёб, глотая слова. Про погреб и старуху. Про верёвку, которой был связан много дней. Про комендатуру, где у него стали бы выспрашивать всё, с самого начала, и он сам знает, что не выдержал бы, рассказал — а они пришли бы сюда, к отцу, и, выходит, узнали бы, что тот прячет раненого русского…
Он говорил всё это и всё время смотрел на отца. На его поджатые губы, на руку, заведённую по старой и странной привычке за спину, на нахмуренные брови. И ждал.
— Он не русский, — сказал Виммер. — Он итальянец.
— Какая разница! Большевик… — Вилли вдруг весь дёрнулся, всхлипнул. — Помоги мне, отец. Придумай мне легенду. Ты же умный, ты всё можешь. Помоги.