Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 15 из 77

Всё это время я понемногу приводил себя в чувство. Шевелил пальцами ног в сапогах, напрягал и отпускал мышцы, осторожно разминал плечи и руки за спиной. Со стороны ничего особенного: сидит у стены контуженый, ёрзает, пытается устроиться поудобнее, ведь для него вся хата будто б по морю плывёт.

Но кровь уже разошлась, ноги слушались лучше, да и в голове прояснилось. Я подтянул колено и потянул связанные руки к голенищу.

— Что сапог к рукам тянешь? — осклабился Поликарп, заметив движение. — Думаешь, финочка твоя там так и лежит? Нету. Обшмонали мы тебя, соколик.

— Вот она, финочка, — подтвердил Митька, повертел моим ножом и бросил его на стол.

— Разевай пасть, сука! — рявкнул Поликарп и наклонился ко мне.

Я ударил первым.

Сидя, резко выбросил ногу и врезал каблуком по голени — туда, где кость почти не прикрыта мышцей, где нерв почти что на поверхности.

Поликарп взвыл и рухнул на бок, хватаясь за ногу. Нож вылетел из его руки, звякнул о доски и отлетел в сторону.

У меня самого сразу слегка поплыло перед глазами. В затылке тяжело стукнуло, но назад дороги уже не было.

— Ты чего творишь, гнида⁈ — заорал Митька.

Он схватил со стола финку и кинулся ко мне.

Я тоже поднимался. Со связанными за спиной руками, конечно, быстро не вскочишь. Упёрся спиной в стену и стал выжимать себя вверх. Перед глазами поплыло, стена качнулась вместе со всей хибарой, а Митька уже налетел с ножом.

— Не бей! — взвыл с пола Поликарп. — Живой он нам нужен!

— Да я слегонца! Порежу только сучару!

Он успел меня полоснуть. Лезвие скользнуло по рёбрам, но ватник защитил.

Второго удара я ему не дал сделать.

Из сидячего положения подсёк сапогом его ногу сбоку. Митька потерял опору и грохнулся рядом с отцом. Финка выскочила из руки и отлетела к столу.

Я перекатился в сторону и с этой инерцией смог встать. Реакция у обоих противников была смазанная, наклюкались-то они на голодное брюхо будь здоров.

Поликарп поднимался медленно, кряхтя и держась за ушибленную голень. Митька оказался проворнее — ему и досталось первым.

Я встретил его сапогом в лицо, снизу вверх, тупым носком со всей мочи зарядил. Голова Митьки дёрнулась назад, на доски выпал выбитый зуб. Он всхлипнул и снова распластался на полу.

Но Поликарп уже добрался до финки у стола. Он пошёл на меня, выставив нож перед собой.

Отступать я не стал. Наоборот, шагнул ему навстречу, пока он ещё не успел толком размахнуться. Папаша дёрнул рукой, пытаясь ударить сверху, но я уже оказался вплотную к нему, слишком близко для его замаха.

И ударил лбом в переносицу, так что на лице у него хрустнуло.

Поликарп отшатнулся, захлебнулся кровью и осел на пол. Финка звякнула о доски.

А меня самого едва не унесло следом. В затылке рвануло болью, перед глазами на миг потемнело, в ушах звякнуло, будто по рельсе стукнули, ноги стали ватными. Я качнулся и всё-таки устоял, привалившись плечом к стене.

Нельзя падать, нельзя…

Митька, подвывая, ползал по полу, пытался подняться, и я, собравшись с силами, закончил его старания ударом сапога в висок. Хрустнуло, Митька ткнулся лицом в доски и больше не шевелился.

А вот Поликарп уже полз к стене, где стоял его карабин. На четвереньках, всё ещё плохо соображая после удара.

Я догнал его, наступил сапогом между лопаток и прижал к полу. Полицай захрипел, забарахтался, попытался извернуться и ухватить меня за ногу. Впрочем, ждать, пока он доберётся до моих ног, я не стал.

Ударил каблуком по затылку. Раз. Второй. Третий. Уже после второго он обмяк.

Я с трудом опустился на пол спиной к ножу, нащупал рукоять связанными руками, перехватил поудобнее и начал вслепую резать верёвку.

Получалось плохо. Лезвие соскальзывало, один раз полоснуло по запястью, но через несколько секунд путы всё-таки поддались.

Я стянул с рук остатки верёвки и несколько раз сжал пальцы. Кисти онемели, слушались плохо, кололо чуть не до локтя, но кровь постепенно возвращалась.

Сначала я проверил Митьку. Висок у него был проломлен. Готов.

И тут замычал старший. Живучий! Заскрёб пальцами по доскам, приподнялся на локтях. Из разбитой рожи текло, и глядел он мимо меня, на сына смотрел.

— Митька… — просипел он. — Сынок… — И перевёл на меня мутные глаза. — Убил… Ты ж его убил, сука… Я ж ради него всё… ради него…

Я поднял его карабин и передёрнул затвор. И задумался. Стрелять было нельзя. Выстрел слышен далеко, а кто тут ходит, кроме них, да и где мы, я пока не знал.

Я поглядел на Поликарпа сверху. Он полз ко мне, волоча ногу, и в глазах его теперь не было ни хитрости, ни хмелька. Одна ненависть.

— Поздно ты про сына вспомнил, — сказал я. — Сам его сюда привёл. Немцу служил, людей сдавал, за меня цену прикидывал. Вот и дослужился.

Поликарп что-то прохрипел и снова потянулся вперёд.

— А что ж мне надо было? Пропадать? И тебя сдам, суку, и цену… получу…

Больше говорить было не о чем. Я перехватил карабин за ствол и цевьё и ударил прикладом. Одного раза хватило.

В хибаре стало тихо. Только где-то далеко за окнами по-прежнему погромыхивал бой. Я поднял «Светку», стряхнул с ложи грязь, проверил затвор и прицел. Винтовка уцелела.

За окнами уже стемнело. Пора было выбираться.

Марфа вернулась с работы, как всегда, поздно. Уже стемнело. У калитки она по привычке задержалась, оглядела пустую улицу, прислушалась. Тихо. Ни шагов, ни мотора. Только где-то далеко бухало — не смолкали взрывы.

Женщина вошла в дом, плотно прикрыла за собой дверь и первым делом занялась печью. Наломала щепы, подложила поленья, чиркнула спичкой. Когда огонь занялся, сняла передник и нащупала в кармане завёрнутый в тряпицу сухарь.

Ржаной и крепкий, одно только, что удалось сегодня вынести с кухни. Немцу такого давать, вроде бы, и не следовало, перебьётся. Но третий день её пленник кашлял и лежал пластом. Ещё помрёт. А отвечать потом перед солдатиками ей, Марфе.

Лаз в подполье был в дальнем углу комнаты, прикрытый половичком. Марфа откинула его, подцепила за железное кольцо тяжёлую деревянную крышку и замерла, прислушиваясь.

Снизу было тихо. Она приоткрыла крышку пошире и заглянула в темноту.

— Эй, болезный! Живой там?

Снизу не ответили. В полумраке, на ворохе старого тряпья, неподвижно лежал немец, повернувшись лицом к стене и подтянув связанные впереди руки к груди.

Марфа повысила голос:

— Эй, ты! Кому говорю! Вставай, поешь.

Никакого движения.