Страница 75 из 79
«Действительная камергерша Ольга Александровна Жеребцова с дочерью её Елисаветой Александровной и племянницей девицей Катериной Ивановной; при них польской нации девица Роза Немчевичева, немецкой нации скороход Фердинанд Ранфельд, арап Иван Кочанин и крепостной человек Никифор Яковлев, намерены покинуть стольный град Петербург февраля, 26-го дня».
Такие объявления в порядке вещей, если собрался за границу. Их следовало давать дважды — чтобы кредиторы, если таковые имелись, могли воспрепятствовать отъезду должника.
Простая формальность. И…
Все! Карты сброшены! Они готовы!
И мы тоже! Саблуков уже предупрежден!
Я прижал лицо к холодному стеклу.
В ранних февральских сумерках, вдали еле-еле проглядывал золотой шпиль Петропавловского собора — место упокоения российских императоров. Мне тоже там приготовлено местечко.
— … граф Ростопчин, запросив подорожную до Петергофа, рано утром покинул столицу, — бубнил фон дер Пален. — Он ссылался на ваше указание, объясняя такой выбор.
Откуда Пален мог знать, почему граф запросил именно такую подорожную? Вряд ли он догадался, что по моему приказу Ростопчин должен сегодня забрать с кордона сотню уральских лейб-казаков и вернуться с ней в столицу.
Ну а вдруг?
— Петр Александрович, а ведь в городе заговор, — спокойно высказался я, отлипнув от окна и разворачиваясь, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Полковник Саблуков ввел вас в заблуждение, — ответил граф, заставив меня вздрогнуть. — Точнее сказать, он не видит всей картины. Да, заговор существует, и я к нему присоединился. Чтобы вскрыть его планы. Я с такою ловкостью сосредоточил все его нити в собственных руках, что помимо меня ничего не делается. Будьте совершенно покойны, Ваше Величество. Никакие злоумышления рук моих не минуют, я в том отвечаю вам собственною головою.
Я пристально всмотрелся в его красивое лицо, умоляя сердце стучать не так часто.
Ни тени смущения! Какой актер!
— Верю тебе, — кивнул, потупив взгляд, чтобы не выдать себя. — Что думаешь о Цесаревичах? Они причастны?
— Полагаю, было бы не лишним временно посадить великих князей под домашний арест. Или потребовать вам присягнуть на верность в замковой церкви.
О, ты, граф, вышел на финишную прямую. Заторопился?
То, что обнаружил активность Саблукова, неудивительно. В твоих руках Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском губернаторе, и ее агентура бдит. Допускаю, что полковника сдала дворня. Или кто-нибудь из полковых стукачей.
Политический сыск Палена ведал «всеми предметами, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия». Оригинальная трактовка моей охраны, не так ли?
Больше откладывать нельзя. Да я и не собирался. Просишь приказа об аресте сыновей? Значит, уже готов действовать.
— Садись за стол, граф Петр. Набросай проект, — доброжелательно предложил я и, чтобы усыпить его бдительность, добавил: — Надеюсь, ход этой бумаге ты дашь исключительно по моему приказу?
— Даже не сомневайтесь, государь, — его голос звучал очень убедительно.
Пален уселся за стол, взял лист бумаги, гусиное перо и принялся выводить текст, морща лоб в поисках правильных формулировок.
Я отошел к стене, где висели шпага, шарф и трость.
Офицерский шарф вызывал у меня дрожь, постоянно напоминая о другом шарфе — о том, которым задушили Павла. Почему не воспользовались царским? Эта дурацкая мысль меня преследовала все дни, как я оказался в замке.
Стараясь не смотреть на шарф, снял со стены трость. За тонкий конец. Поиграл ею, привыкая к балансу.
Оглянулся на Палена.
Он сосредоточено дописывал приказ.
Этот документ, как он надеялся, сумеет склонить Александра к принятию трагического финального решения. Убедит его, что спасение — в бескровном отречении императора.
Не успеешь, Петруша! Карачун тебе пришел!
Я быстро сблизился с сидевшим ко мне боком Паленом.
И, хорошенько размахнувшись, изо всех сил ударил его тростью по лицу. Толстым ее концом.