Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 74 из 79

Второй — просто командир Измайловского полка, что само по себе вовсе не просто при создавшейся ситуации, ибо гвардейский полк — немалая сила, серьезный противовес преображенцам и семеновцам, веры которым не было.

Малютин — любимый командир своими офицерами за широту души и… знание фронтового дела. У него был самый низкий процент убыли в командном составе. Павел ему благоволил и прощал многое. Даже страсть к щегольству и полковой музыке. У него были лучшие песенники во всей русской армии.

Спасибо Саблукову. Я тайно встретился с обоими в павильоне сада, куда проник по тайному ходу.

Без лишних экивоков ввел в курс дела. Генералы поклялись мне в верности.

Остался последний актор. Тот без кого все казалось зыбким. Я знал, благодаря памяти Александра I, что он мне верен. Но хотелось убедиться в этом лично.

Я о Кутузове. О главном авторитете в русской армии после Суворова.

Он сейчас командовал корпусом, расположившимся в Прибалтике. От его реакции на происходящее, если дело дойдет до большой крови, зависело практически все.

Я пригласил его вместе с дочерью, фрейлиной двора, на ужин.

Одуреть — не встать!

Где черная повязка???

Похоже, Эльдар Рязанов и Ильинский нас здорово облапошили!

Повыше меня, но не богатырь, грузный, сутуловатый, пухлощекий, Михаил Илларионович имел оба зрячих глаза! Да, след ранения был виден отчетливо, но он видел обеими глазами!

Я старался быть с ним особенно добросердечным, обращался на «вы» и расточал комплименты военным талантам.

Искренне. Кто-кто, а я хорошо знал, какое будущее ждет этого пухлощекого, совсем не похожего на армейского начальника человека.

В моем понимании, он превосходил Суворова, которому не выпало командовать столь гигантскими для нынешнего времени армиями. Впрочем, кто их, гениев, разберет, который из них покруче. Уже не проверишь.

— Вы же не на одном военном поприще отличились, генерал, — мило улыбалась Кутузову Мария Федоровна, уловив мое настроение.

Я поддержал разговор:

— Расскажите, как вы послом ездили в Царьград. Сумев выбить из султана разрешение на проход наших военных кораблей, великого блага до Отчизны добились. А торговый договор — это вообще шедевр.

— Дипломатическая служба плутовата, но не так мудрена, как военная, — хитро прищурив раненый глаз, разглагольствовал Михаил Илларионович. — Действуй через женщину и всего добьешься.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовались дамы, сидевшие за столом.

Кутузов в беседе был таким же стратегом, как на поле боя. Он хитро расставил силки, и теперь все внимание было приковано к нему.

— Гордые османы долго торговались, не шли на уступки, и тогда я проник в гарем султана, чтобы добиться своего.

— В гарем??? — ахнули все, включая меня. — Как???

— Тем же способом, каким делаются все дела на Востоке. Бакшиш. Я подкупил главного стража гарема, и он устроил мне встречу с тремя розами султана — с его мамой, валиде-султаншей, дочерью и вдовой предыдущего султана Нахши-диль, француженкой. Эта троица имела огромное влияние у порога Счастья, как называют двор султана. Они были хорошо образованны, знали несколько языков. Мы легко сумели объясниться.

— И что в итоге? Почему вас не казнили? — спрашивали все наперебой.

— В итоге все мои условия были приняты.

— Без малейших последствий?

— Если вы намекаете на мою голову, то, как видите, она перед вами.

— Но как???

— Главный стражник гарема сообщил султану, что Кутуз-паша является главным евнухом нашей матушки-императрицы Екатерины!

Все захлопали.

Михаил Илларионович наслаждался произведенным успехом. Он даже встал и начал раскланиваться.

И отслеживал мою реакцию. Опытный царедворец, он знал, что Павел не любил, когда вспоминали его мать и деяния ее блистательной эпохи.

Насчет «блистательных» екатерининских я, как и Павел, готов был поспорить, но история Кутузова и вправду была великолепной.

Заметив мою реакцию, будущий фельдмаршал раздухарился и выдал:

— Розы султана окрестили меня Очаровательным циклопом!

Тут уж я не удержался от вопроса:

— Почему? Я же вижу, что вы отлично видите обоими глазами.

Снова в силки попал.

Хитрый Кутузов тут же вскинулся:

— Под Алуштой турецкая пуля попала в висок и вышла с другой стороны лица. Не знаю, уж как так вышло, но случай мой попал в европейские газеты. И все медицинские светила наперебой принялись доказывать, что с такой раной не живут. А тут я, проездом в Голландии. Пришел на заседание медицинской академии. С кафедры выступает почтенный профессор, разбирая мой случай. А я встал и сказал перед всей аудиторией: «Господин профессор, вот я здесь и я вас вижу».

Все снова захохотали.

— Чудный анекдотец, Михаил Илларионович, — не мог я не признать, давясь от смеха.

Но не он один умел поставить в тупик собеседника.

Когда ужин завершился и все встали, я взял его под руку, отвел в сторонку и, заглядывая в глаза, спросил:

— Если без обиняков, все ли мои преобразования в армии так дурны?

— Они восхитительны!

— Не врите мне, это не делает вам чести. Нам вскорости предстоит серьезный разговор со всем армейским начальством, и я хотел бы, чтобы вы честно и без прикрас провели анализ того, что хорошего и что плохого случилось с нашей армией за четыре года.

— Но я…

— Честно и без прикрас, Михаил Илларионович. На смерть иттить — не портянки шить!

Не знаю, как родилась у меня эта фраза. Сама собой на язык навернулась. Павловская память — не иначе.

Ее двусмысленность мне открылась позже. Когда повторил ее в присутствии графа Палена. На следующий день, после обеда, когда позвал его обсудить сообщение в Санкт-Петербургских ведомостях от 21-го февраля.

Оно гласило, что Ростопчин уезжает. Так было принято, Павел требовал, чтобы любое передвижение официального лица отражалось в прессе. Таким завуалированным путем общество информировалось об опале небожителей.

И одновременно оно означало, что очередная интрига Палена и заговорщиков увенчалась успехом. Граф не скрывал своего довольства.

Знал бы он, что не это сообщение меня возбудило. Отставка Ростопчина была частью плана, в ней не было ровным счетом ничего волнительного.

А вот другое сообщение буквально подняло волосы на моей руке, когда Пален упомянул его вскользь, и вернулся к теме отъезда Ростопчина.