Страница 5 из 79
Глава 2
Передо мной стояла Айбике.
Юная, прекрасная, а не та сморщенная, как абрикосовая косточка, старуха. Она сказала мне в конце века, что мы снова встретимся, и не обманула.
Я не сомневался в своей отгадке, хотя между первой и второй нашими встречами прошло почти семьдесят лет. Кто еще, кроме нее, мог открыть мою тайну? Но на всякий случай спросил:
— Айбике? Это ты?
Она зашипела как кошка и потребовала, чтобы я отвернулся.
В ответ хмыкнул:
— Чего я там не видел! Ты не ответила на мой вопрос.
— Да, я Айбике. А ты не Искандер, — сердито цедя слова и облачаясь в обратном порядке, ответила красавица.
— Где твой отец, Исаак?
Караимка испуганно на меня посмотрела.
Задумалась. Тонкая морщинка пролегла по чистому лбу. Одежда на время была забыта.
— Значит, он смочь выполнить просьбу Искандера, — утвердительно вымолвила, глядя на меня искоса.
— О чем ты? Какая просьба?
Наглая девица, игнорируя мой вопрос, принялась снова за одежду.
— Я спросил, — с долей угрозы надавил и для убедительности похлопал по эфесу шпаги.
— Пугать меня вздумать? Протыкать свой сабля ту, которую ласкал?
В ее словах логика отсутствовала, что не сильно удивляло. Девицы. Все они такие.
— Хватит! Одевайся, и спокойно поговорим, — уселся на ковер и демонстративно отвернулся.
Память не открывалась, и это беспокоило больше, чем выкрутасы темпераментной караимки. Наш мимолетный контакт ничего не дал.
Что делать? Ехать в Бахчисарай и ссылаться на ушиб головы, чтобы объяснить провалы в памяти?
Солнце спряталось за тучами, и сразу немного похолодало.
Мысли свернули на обстоятельства смерти Александра. Он простудился или подцепил инфекцию, как намекал Каррель?
Глупо вышло. Я настолько был не готов к неожиданной смерти в Одессе, что не успел подготовиться к дальнейшему путешествию. Кроме фамилии лейб-медика Виллие практически ничего не знаю.
Кто слуга? Кто кучер? Кто входит в свиту?
Бабкин! Точно! Данила Григорьевич был с Александром в Таганроге. Привез его тело в Петербург.
Зацепка, но крайне слабая.
— Прошу меня простить, — неожиданно проявилась Айбике.
Я повернул к ней голову.
Она, уже полностью одетая, сидела, прижав попу к пяткам и покорно сложив руки на коленях. Дерзость и вызов исчезли из глаз.
— Проехали, — отмахнулся.
Словечко вырвалось само собой, но караимка поняла, что не сержусь.
— Ты спросить, я ответить, — покорно предложила она.
— Твой отец Исаак Шайтан, — Айбике энергично закивала. — Он колдун? Ему по силам организовать переселение душ?
Девушка потупила глазки. Долго молчала, не решаясь на признание.
— Нет смысла отрицать очевидное, — пришлось ее подбодрить. — Я перед тобой, и ты знаешь, что произошло.
— Я не понимать, как отец сделать. Знать, что Искандер хотеть все исправить.
— Исправить? — удивился я. — Что исправить?
— Он очень страдать.
— Давно?
— Два года. Мы знакомы два года. Он говорить мне про своя беда, я знакомить его с мой отец.
— Беда? Что за беда?
Мысли заскакали бешеными кабанчиками.
23-й год. Что тогда могло случиться? Липранди-старший мне говорил о докладе своего шефа, графа де Витта, императору, случившееся именно в том году. То есть триггером стало сообщение о заговоре? Декабристы, которые еще не декабристы?
Но что значит «исправить»?
Тут не исправлять нужно, а хватать за шкирку прохвостин — и в казематы. Военный заговор, перерастающий в вооруженное восстание, — что может быть более опасным для государства? Разве что такой же мятеж, но в военное время.
Сто прапорщиков хотят изменить государственный быт России. Так сказал о декабрьском восстании Грибоедов. Писатель-дипломат упустил из виду, что у этих офицеров под рукой привыкшие подчиняться приказам солдаты. В них палками вколотили это послушание, превратили в автоматы. Тысячи безвинных жертв окажутся на совести господ пестелей и рылеевых.
— Искандер мне сказать, что все напрасно, — непонятно объяснила Айбике.
Ее слова оказались подобны удару молнии. Сознание озарила вспышка, и это было так ярко и болезненно, что я не сдержал стона. Схватился за голову — ее снова пронзила мигрень.
Память Благословенного открылась.
Лучше бы не открывалась.
Александр предстал передо мною во всей «красе» — жалкий слабак, истеричка, рефлексирующий страус.
Из-за страха покушения два года управлял Россией «из коляски», постоянно пропадая в Европе на разных конгрессах.
Но это не все!
Бог ты мой, он прожил два года, терзая себя мыслью, что заговор против отца, вылившийся в его убийство, оказался напрасным! Консенсуса с обществом создать не получилось, а именно этим желанием, именно этой целью он руководствовался в страшные мартовские дни 1801 года. Точнее, эти мысли вложил в его голову граф Петр Пален.
«Я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения. Не мне их карать», — таковой была его первая реакция на доклад о зреющем заговоре. Что еще более идиотское он мог выдать? Представляю, что подумал про себя его собеседник, услышав эти слова.
И как вообще это понимать?
Это возмездие за вольнодумство, сиречь за либерализм, которому Александр поддался в первые годы своего правления? За его заигрывания с обществом до 1820-х?
Тогда он подумывал о конституции. Знал о существовании тайных союзов, и в душе надеялся, что эти конспирации переродятся в открытые политические партии. В русских вигов и тори.
После череды революций в Европе — в Испании, Португалии, Неаполе, Греции — царь отказался от либерально-реформаторского курса. И ничего не сделал с порожденными этим курсом общественными настроениями.
И что в итоге? Новые тайные общества и даже мысли о цареубийстве.
Он боялся заглянуть в душу заговорщиков и разглядеть в ней, как в зеркале, самого себя? Палача родного отца и законного монарха?
В прошлом году в Петербурге случилось ужасное наводнение. Александр отправился посмотреть разрушения.
Народ с рыданиями обступил его.
— Бог карает нас за грехи наши! — с рыданиями кричали из толпы.
— Нет, — отвечал он, — не за ваши, за мои.
Ну так отрекись от престола и подайся в монахи.
Так ведь нет! Не отрекся! Единственное «умное», что придумал, — два года лелеять обиду!
«Чудовища! Неблагодарные!»
Вот тут я запутался.
С чудовищами сражаются, а не бегут в Таганрог. И все же царь выбрал бегство.