Страница 12 из 79
Глава 4
Тарасов равнодушно пожал плечами:
— Насчет опасности в Евпатории или Севастополе не слышал. Но вы не волнуйтесь, государь, у меня есть хинная соль.
Хинин против инфекции лихорадки вроде гриппа? Это же примерно то же самое, как антибиотик против ковида. О времена, о нравы!
Немного успокоило лишь сообщение, что противоэпидемические меры приняты пока лишь на ЮБК.
Приступил к одеванию. Сперва серые рейтузы с красными лампасами, потом сюртук с белым подбоем. Сапоги сели как влитые. Я даже с удовольствием притопнул по полу каблучком.
— Хороши, да? — догадался Завитаев. — Молодец этот Ронкетти, хоть и итальянец. Сказывали мне, был такой случай. Прохудились у маршала Мюрата сапоги, и стал он кричать везде, что придется ждать, пока из Парижа новые привезут. А дело было в родном городе Ронкетти. Рассердился мастер и отослал королю один левый сапог. Тот примерил, пришел в восторг и потребовал правый. А Ронкетти отказался отдавать: «я вам один сапог прислал, чтоб доказать, что наши мастера не хуже парижских. А шить вам сапоги не буду».
— Хороший анекдотец, — усмехнулся я. — Ты еще скажи, что сапожник обозвал Мюрата трусом и подлецом.
— Чего не слышал, того не слышал. Говорю все как есть взаправду, — надулся слуга.
Я поймал себя на мысли, что мне пока трудно исполнять роль Александра. Никак не мог поймать нужной тональности в общении со слугами.
И вообще, слишком много противоречивого сплелось в этом русском царе — и перманентное желание нравиться, и лукавое византийство, и потребность в близком друге, которому хотелось излить душу. Таковыми в разные периоды стали его первый учитель, республиканец Лагарп, позже ректор дерптского университета физик-философ Паррот и, наконец, Юлиана Крюденер. Довольно странный набор, к которому следует прибавить тоскливое одиночество последних лет жизни, состояние, близкое к глубокой депрессии.
— Байков коляску уже запряг, — доложил Завитаев. — И запасная готова. Также ожидает фельдъегерь Масков. Его превосходительство генерал-лейтенант Дибич, как всегда, с вами?
— Хорошо, — согласился я.
Он подал мне походную фуражку, пояснив, что переоденусь в парадное на хуторе перед Евпаторией.
— Гоф-фурьер Бабкин с метрдотелем уже выехали вперед спозаранку, чтобы все подготовить.
Данила Григорьевич? Снова свидимся?
Я вышел из опочивальни-кабинета в обеденный зал, где вчера пировали.
Меня ждали.
У зевающего Дибича уже были готовы все бумаги, включая письмо Аракчееву. Видимо, все ночь работал.
Я присел подписать.
Пришлось изрядно помучиться. Царская роспись была изрядно витиеватой. Впрочем, я уже привык решать такие проблемы, и гусиные перья не были помехой.
Офицер из канцелярии Дибича запечатал конверты и один, для Аракчеева, вручил фельдъегерю. Он тут же убрал его в нагрудную сумку.
Мы вышли. Попрощались с Воронцовым, уезжавшим к себе на ЮБК.
У коляски, запряженной четверкой лошадей, стоял высокий и статный Байков. Из-под густой бороды сверкнула ласковая улыбка, а в глазах — лукавая хитринка. Этот богатырской силы русский мужик был себе на уме, но преданным государю до гроба. В прямом смысле слова, увы. Это он привез его тело в Петербург.
Он помог мне взобраться в немалой высоты коляску на хитро изогнутых рессорах, а потом Дибичу.
Мы расселись. Завитаев устроился на запятках. Ему предстояло ехать стоя.
Чернышев с Тарасовым заняли второй экипаж, а Маскову досталась телега, запряженная тройкой.
— Царь-батюшка, можно трогать? — обернулся ко мне Байков с высоченного кучерского насеста.
— Дорогу знаешь?
Илья сдвинул на лоб кучерской цилиндр, из-под которого по бокам выбивались загнутые кончики густых волос.
— Сами говорили, мне положено лошадей знать, а все остальное не моего ума дело. Скажу «знаю», а вы меня снова под арест.
Дибич поморщился и одернул моего персонального водилу:
— Илья, нам сейчас не до шуток.
— Понял, — кивнул Байков и, лихо засвистев, погнал четверку лошадей на север.
Наш ждала Евпатория, а меня, как надеялся, — свидание с Исааком Шайтаном.
Степной ветер в лицо, пыль из-под копыт.
За нашей коляской стелился густой столб желто-красной пыли, не спеша оседать.
Бедные Чернышев с Тарасовым, все им досталось. Представляю, какие у них будут лица по приезду.
Мы с Дибичем тихо обсуждали будущую операцию по обезвреживанию тайных обществ.
— Если в Петербурге дело дойдет до открытого вооруженного противостояния, опирайся на Бенкендорфа и Алексея Орлова, они не подведут, — посоветовал я, припомнив, как события 14-го декабря на Сенатской площади способствовали взлету этих двух главных соратников Николая Первого.
Где-то через минут сорок гнавший на полных рысях Бабкин начал притормаживать, уверенно натягивая вожжи сильными руками. Перед нами была река с большим мостом, к которому дорога поворачивала под крутым углом, спускаясь с высокого берега.
Илья мастерски справился. Коляска взлетела на противоположный берег и остановилась. Кучер ждал, пока нас нагонят запасная коляска и курьерская тройка.
Чернышев и Тарасов натерпелись страху, но и их благополучно перевезли. Запасной экипаж шагом поднимался к нам.
А вот Маскову не повезло.
Мне было видно все в подробностях. Как его телега наскочила на твердую глиняную кочку. Как ее подбросило. Как высоко взмыл в воздух фельдъегерь. И как он полетел вниз и ударился головой об дорогу.
У нас вырвался крик.
Чернышев с Тарасовым обернулись. Выскочили из коляски и побежали обратно.
— Едем? — равнодушно спросил Байков. Он к подобным несчастьям выработал иммунитет. Насмотрелся за долгие годы, проведенные «за рулем».
— Давайте дождемся известий о несчастном курьере, — приказал я.
Вскоре наши спутники вернулись.
— Я ничего не мог поделать, — развел руками доктор. — Мертв. Трещина в основании черепа. Нашел его на месте уже без дыхания, и всякое врачебное пособие оказалось тщетным.
Боже, кто-нибудь считал, сколько погибло фельдъегерей за все время существования их корпуса?
Чернышев молча протянул письмо из курьерской сумки. Дибич забрал и пообещал, что отправит его из Николаева вместе с адмиральской почтой.
Это происшествие выбило всех из колеи. В нем увидели дурное предзнаменование.
Знали бы мы, что ждет нас дальше. Беда, как известно, не приходит одна.