Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 86 из 92

Глава 29

Этот случай произошел два года назад.

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили в войну, президент Рузвельт послал архиепископа Спеллмана со специальным заданием в союзные и нейтральные страны. Конечно, архиепископ был в то время не просто высшим духовным лицом католической церкви США — он пользовался личным доверием президента. Поручение, данное ему, очевидно, государственным департаментом, имело чрезвычайно важное политическое значение.

В то время ещё можно было добиться заключения мира путем переговоров. Так думали по крайней мере работники германского посольства в Анкаре, хотя фон Папен хорошо знал, что союзники никогда не пойдут на переговоры с Гитлером и что в самом Третьем Рейхе должны были бы произойти коренные изменения, прежде чем это могло бы оказаться возможным.

Фон Папен, конечно, понимал, что эти изменения означали бы конец нацистского Третьего Рейха и начало новой Германии, готовой добровольно отказаться от территорий, приобретенных нечестным путем. Фон Папен прекрасно отдавал себе отчет и в том, что единственное, что можно было сделать в тот момент, действуя очень осторожно, — это установить неофициальную связь с союзниками.

Визит Спеллмана в Анкару представлял прекрасную возможность для установления такой связи. Фон Папен, сам убежденный католик, знал архиепископа лично. Но при сложившихся обстоятельствах германскому послу встречаться с представителем Рузвельта было совершенно невозможно.

Случилось так, что в это время в Турции находился один немец-католик, знаменитый юрист и ученый, который был достаточно важным лицом, чтобы вести эти неофициальные переговоры.

Поскольку посол не мог участвовать в таком деликатном деле, то именно Мойзишу пришлось предпринять необходимые шаги, чтобы устроить тайную встречу между архиепископом и юристом.

Возможно, это был случай ускорить окончание войны и таким образом избавить человечество от излишнего кровопролития и страданий. Но Риббентроп каким-то образом узнал о подготовке переговоров и положил всему конец с той беспощадностью, с какой умел поступать только он. Встреча так и не состоялась.

А Людвиг потом долго мучился неизвестностью: отзовут ли его в Германию, чтобы предать суду за государственную измену и, может быть, даже расстрелять, или все обойдется благополучно.

Вот эти неприятные воспоминания и охватили Мойзиша теперь, когда он сидел в автомобиле и слушал предостережения Ликуса.

«Итак, министр ничего не забыл, — размышлял Людвиг. — Если вдобавок он захочет выместить на мне свою ненависть к Кальтенбруннеру, встреча едва ли окажется приятной».

Лестницу, ведущую к кабинетам руководителей, устилал толстый ковролин теплого желтоватого оттенка. Пока они по бесконечным коридорам шли к приемной Риббентропа, Ликус дал приятелю ещё один совет:

— Ради бога, постарайтесь не упоминать имени фон Папена. Риббентроп ненавидит его. Я часто видел, как он совершенно терял самообладание, если кто-нибудь хорошо отзывался о фон Папене.

После такой моральной подготовки Мойзеша ввели на расправу в кабинет Риббентропа. С ним вошел и Ликус, — как оказалось, один из немногих сотрудников, пользовавшихся в то время доверием министра иностранных дел. Они были старыми друзьями, если только можно употребить такие слова по отношению к Риббентропу. Во всяком случае, они когда-то вместе учились в одной школе.

Людвиг не видел Риббентропа уже несколько лет, и министр показался ему сильно постаревшим. Когда они вошли, министр встал, но не вышел из-за стола и, по-наполеоновски скрестив руки, уставил на Мойзиша свои холодные голубые глаза. Перед нами был человек, который отвечал за внешнюю политику Германии и, как говорят, однажды сказал: «В истории я буду признан выше Бисмарка».

Хотя с этим утверждением Риббентроп промахнулся. В историю он вошел как большой обманщик. И явный мошенник. Как раз в 1943 году в Германии отмечали десятилетний юбилей прихода Гитлера к власти. И заодно десятилетие Риббентропа на посту министра иностранный дел.

Риббентроп хотел вспомнить вехи своего славного пути. Распиарить подписанные им международные договоры. Но от этой идеи быстро отказались. Оказалось, что каждый международный договор, подписанный гитлеровской Германией при посредничестве Риббентропа, не стоил и туалетной бумаги. Так как был Германией же и нарушен. Каждый!

В начале встречи воцарилась гнетущая тишина. Не сулившая ничего хорошего. Наконец, старина Ликус произнес несколько приятных слов, принятых в таких случаях, и они сели вокруг стола, на котором были разложены доставленные Цицероном документы.

Риббентроп небрежно взял несколько фотографий и стал перетасовывать их, словно колоду карт. Затем он обратился к Людвигу:

— Итак, вы встречаетесь с этим Цицероном. Что он за человек?

Мойзиш повторил то, что от частого повторения знал уже почти наизусть, стараясь изложить самое существенное и притом как можно короче. Но Риббентроп прервал его недружелюбным тоном:

— Совершенно ясно, что этому человеку нужны деньги. Я хочу знать, являются ли документы подлинными. Что вы думаете по этому поводу?

— Ничего нового к тому, что я уже сказал, я не могу добавить, господин министр. Я лично считаю…

— Мне нужны факты, — прервал министр. — Меня не интересует ваше личное мнение — оно едва ли может рассеять мои сомнения. Что думает по этому поводу мой дорогой родственник Енке?

— Он, как и я, считает, что документы настоящие и что этот человек явился к нам по собственной инициативе. Господин фон Папен придерживается такого же мнения.

Не успел Мойзеш проговорить эти слова, как сразу понял, что совершил роковую ошибку. Когда он упомянул имя неугодного посла, выражение лица Риббентропа стало ещё холоднее и надменнее, губы его сжались в тонкую полоску. Ликус, стоявший позади своего патрона, с укором посмотрел на Людвига.

Риббентроп залился злобным смехом, а потом снова заговорил, очень медленно, отрывистыми фразами.