Страница 28 из 40
Она думала об этом всё утро. Пока делала кофе. Пока слушала, как Дмитрий собирается на работу. Пока отвечала на дежурные сообщения. Пока смотрела в окно и чувствовала, что внутри у неё нет ни ясности, ни мира, ни даже привычного возбуждения. Только усталость и очень глубокая, почти физическая необходимость наконец произнести всё это вслух не перед мужчиной, который её хочет, а перед женщиной, которая её знает.
Лере она написала коротко:
«Мне надо тебя увидеть. Сегодня».
Подруга ответила почти сразу:
«Приезжай. Я дома».
Лера открыла ей в старой футболке, с собранными наспех волосами и чашкой чая в руке. Никакой красивой сцены, никакой торжественности. Именно поэтому Анне стало чуть легче уже в коридоре. У Леры всё всегда было настоящим: тапки у двери, плед на диване, недопитый чай, честный взгляд без жалости и без восторга.
— Всё так плохо? — спросила она, едва Анна сняла пальто.
— Я не знаю, плохо это или просто уже слишком.
Лера молча кивнула и кивком показала на кухню.
Они сели друг напротив друга, и сначала Анна вообще не могла начать. Слишком многого накопилось. Слишком много было в этом не только секса, но и боли, вины, гордости, стыда, женской радости, почти пугающего счастья от собственной силы. Всё смешалось так плотно, что любое первое слово казалось ложным.
Лера не торопила.
— Ну? — сказала она наконец. — Ты молчишь так, будто либо убила кого-то, либо впервые по-настоящему понравилась себе.
Анна вскинула на неё глаза и вдруг нервно усмехнулась.
— Хуже.
— Даже интересно.
Она выдохнула, посмотрела в чашку и всё-таки сказала:
— У меня был секс с тремя мужчинами. С Виктором, с Лёшей и с Димой. Не по очереди в разные дни. Вместе. В одной комнате. И это не было случайностью. Это уже была моя жизнь.
Лера не дёрнулась. Не ахнула. Не схватилась за сердце. Просто смотрела очень внимательно.
— И? — тихо спросила она.
— И я не могу понять, кто я после этого.
Лера поставила чашку на стол.
— А ты думаешь, такие вещи автоматически делают человека кем-то одним?
Анна отвела взгляд.
— Я думаю, что нормальная жена так не живёт.
— А ты ещё живёшь как нормальная жена?
Вопрос был задан без издёвки, но ударил сильно. Анна молчала.
— Вот именно, — сказала Лера. — Ты уже давно не в той точке, где можно спрятаться за слово «нормальная».
Анна закрыла глаза на секунду.
— Мне страшно, Лер. Я иногда смотрю на себя и не понимаю, где я вообще свернула не туда. А потом думаю: а может, я впервые свернула туда, куда хотела, просто раньше не смела себе в этом признаться. И от этой мысли мне ещё страшнее.
Лера долго не отвечала. Потом спросила:
— Тебе было плохо в тот момент? Я не про последствия. Я про саму тебя.
Анна очень медленно покачала головой.
— Нет.
— Ты чувствовала насилие над собой?
— Нет.
— Ты делала это из страха, потому что не могла отказаться?
— Нет.
— Тогда давай хотя бы начнём с честности. Ты не жертва. Но и не чудовище. Ты женщина, которая зашла туда, где желания стало больше, чем старой морали, и теперь пытается не развалиться от того, что это оказалось не только грязно, но ещё и по-настоящему её.
Анна смотрела на подругу и чувствовала, как в груди поднимается не облегчение даже, а что-то тяжелее. Почти слёзы.
— А если я всё-таки шлюха? — спросила она тихо.
Лера усмехнулась одними губами.
— Это ты сейчас спрашиваешь как оскорбление или как вариант идентичности?
Анна невольно рассмеялась. Очень коротко, но этого хватило, чтобы ком в горле сдвинулся.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Потому что слово само по себе ничего не значит, пока ты не решишь, чем его наполняешь. Для одних это клеймо. Для других — мужская попытка унизить женщину за её аппетит. А для кого-то это вообще не их язык. Вопрос не в слове. Вопрос в том, ты себя изнутри как ощущаешь.
Анна опустила взгляд на свои руки.
— Иногда грязной.
— А иногда?
— Красивой.
— Ещё?
— Живой.
— Ещё?
Анна выдохнула.
— Сильной.
Лера кивнула.
— Вот и держись за это. Потому что если бы ты говорила только «разбитой», «использованной», «пустой», тогда разговор был бы совсем другой. Но ты говоришь не только это.
Анна молчала, и именно в этом молчании перед ней медленно выстраивалась правда, от которой уже невозможно было отступить. Её пугало не то, что она стала грязнее. Её пугало, что вместе с этой грязью пришло слишком много силы. Слишком много удовольствия. Слишком много совпадения с собой.
— Я люблю Диму, — сказала она после паузы. — Правда люблю. И от этого всё ещё хуже.
— Почему хуже?
— Потому что если бы я его не любила, я бы могла хотя бы сказать себе, что просто вырвалась из мёртвого брака и пошла по наклонной. Но я люблю его. И всё равно хочу других. И хочу себя такой, какой я рядом с ними становлюсь.
— А рядом с собой самой? — спросила Лера.
Анна подняла голову.
— Что?
— Ты всё время говоришь «рядом с ними». А рядом с собой самой ты какой становишься?
Вопрос оказался таким точным, что у Анны на секунду перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что до сих пор всё измеряла мужскими отражениями. Рядом с Лёшей — одна. Рядом с Виктором — другая. Рядом с Дмитрием — третья. Рядом с Кириллом — ещё какая-то новая. Но что, если всё это только разные грани одной женщины, которая наконец перестала себя запирать?
— Я, кажется, становлюсь собой, — сказала она очень тихо.
Лера кивнула так спокойно, будто именно этого ждала.
— Тогда вот твой ответ.
— Какой?
— Не жена или не жена. Не шлюха или не шлюха. Не «правильная» или «испорченная». Ты женщина, которая стала собой в слишком жёсткой форме и теперь пытается придумать для этого приличное название. Но, может быть, тебе не название сейчас нужно, а смелость выдержать собственную правду.
Анна долго смотрела на неё. Потом спросила:
— А если моя правда кому-то не понравится?
— Она уже не нравится, — спокойно сказала Лера. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, ты сама готова жить с ней дальше или сейчас просто ищешь красивый способ снова засунуть себя обратно в старую клетку.
Эти слова оказались последним ударом. Потому что именно это Анна и делала всё утро: искала не ответ, а форму самоотмены. Способ назвать себя так страшно, чтобы стало легче отказаться от всего. Но легче не становилось. Наоборот. В глубине души она уже знала, что не хочет назад.