Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 78 из 79

Ступень под моей ногой отозвалась глухо, как будто знала, что я несу не просто бумагу. Я шла через черный ход, потому что парадный еще не мой, и в коридоре у двери стоял кубок с водой, накрытый чистым полотном, а рядом — записка двумя строками: «Не пила с утра. Д.» Я узнала его руку, которую три года видела на чужих документах, и впервые подумала, что она бывает ровной не только в подделках. Воду я выпила, записку сунула в карман передника. Корвин встретил меня у ворот в пальто с поднятым воротником и протянул мне кожаный тубус, опечатанный гербом короны.

— Это передал курьер из канцелярии, — сказал он ровно. — Жалоба Ториса Орра принята к рассмотрению. Слушание послезавтра в девять, явка ваша личная. Реестр мастерской Эйр поступит в королевскую канцелярию завтра к десяти на три дня, под опись и сургуч.

Я взяла тубус, почувствовала холод металла сквозь кожу и впервые за этот день поняла, что у меня в руках не бумага, а завтрашний день. Корвин ждал, пока я вскрою печать, и я вскрыла ее при нем, потому что так положено. Внутри лежал один лист с гербом дома Орр и почерком Ториса, мелким, как хвоя: жалоба на мастера Эйр в присвоении родовой печати дома Орр, требование вернуть оригиналы подмененных документов под опись, угроза «в случае неисполнения вопрос будет вынесен на совет старейшин». Я перечитала жалобу дважды, и второй раз — медленнее, потому что впервые видела, как старик расписывается в собственной трусости на официальной бумаге.

Я сполоснула чашку, поставила ее сушиться на крюк рядом с котлом и впервые за день подумала, что мне не нужно ничьих разрешений на то, чтобы вымыть собственную посуду. Рен убрала с моих рук полотенце, кивнула на черный ход и впервые ничего не сказала про то, что мужчинам не место на кухне. Я вышла во двор, потому что мне нужно было пройтись, а не потому что меня кто-то ждал.

У крыльца стоял Дарвен. Без короны, без плаща, в чистой рубашке с закатанными рукавами и впервые без перстня — тонкий белый шрам у большого пальца блестел в сумерках, как будто я только сейчас его увидела. Метка на его запястье лежала ровно, не дымилась, и я впервые подумала, что ровная метка страшнее дымящейся: она означает, что он больше не может приказывать, даже себе.

— Я не по делу, — сказал он тихо, глядя не на меня, а на плиты под ногами. — Я пришел сказать, что завтра на слушании я попрошу слова первым. До Ториса. До совета. Я попрошу слова и произнесу то, что должен был произнести три года назад. Не в реестре, не через Бринну, не через Корвина — голосом.

Я остановилась на тринадцатой плите, потому что мои ноги сами ее нашли, и сложила руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Это не просьба, — ответила я ровно. — Это ваше право. Вы имеете право просить слова первым, пока метка горит. Но если вы попросите слова, чтобы попросить меня забрать заявление, метка обожжет вам руку при свидетелях, и совет дома Орр лишится аргумента о «любящем муже» в тот же час. Вы это понимаете?

— Понимаю, — сказал он и впервые посмотрел мне в глаза. — Я не буду просить забрать заявление. Я попрошу суд принять мой отказ от брачного права и права голоса в ваших делах. Публично. До того, как Торис подаст свою жалобу. Если он вообще решится ее подать после моего отказа.

Я молчала, потому что мне нужно было три удара сердца, чтобы поверить, что я правильно его услышала. Тридцать семь документов, подписанных сегодня, были ответом за прошлое; то, что он предлагал сейчас, было ответом за будущее. И я впервые за три года поняла, что эти две вещи — не одно и то же.

— Дарвен, — сказала я, и впервые за этот вечер назвала его по имени без «вы». — Если вы это произнесете, метка погаснет у нас обоих в тот же час. Печать короны на вашем отказе будет последним документом, который вы подпишете как дракон дома Орр. Вы это понимаете?

— Понимаю, — повторил он. — Я готов.

Я кивнула, потому что слов у меня не было. Он не стал подходить ближе, не стал накрывать мою руку своей, не стал просить разрешения остаться — просто развернулся и пошел обратно через двор к черному ходу. Его шаги по плитам я не считала. Это было мое первое свободное решение за день — не считать чужие шаги.

В кухне я зажгла свечу, достала реестр из-под замка в комнате, раскрыла на чистой странице и впервые записала не заказ, не показания, не подпись — а решение. «Номер восемьсот двадцать. Устное заявление Дарвена Орра о намерении просить слова первым на королевском слушании послезавтра и произнести добровольный отказ от брачного права и права голоса в делах мастера Ясны Эйр. Принято к сведению. Свидетели — Рен, кухарка, и я сама». Я расписалась, поставила малую печать Эйр, задула свечу и впервые за три года легла спать без одеяла у двери, без ключа под подушкой, без чужого тепла рядом. Метка у меня на запястье лежала ровно и тихо, как будто тоже ждала послезавтра.

— Корвин, — сказала я, — запишите при мне: жалоба получена в присутствии свидетеля, печать вскрыта добровольно, лист передан в реестр мастерской под номер восемьсот девятнадцать. В десять я приду лично. Если не приду — Мейр передаст реестр в суд под печатью короны под расписку.

Он записал, поставил свою подпись на полях и впервые за все время нашего знакомства посмотрел на меня не как инспектор, а как человек, который понимает, что я не шучу. Я спрятала жалобу в нагрудный карман к ключу от мастерской и пошла обратно через двор, считая плиты под ногами, чтобы не оглянуться на крыльцо. Тридцать четыре плиты от ворот до двери, и на тринадцатой я впервые подумала, что эта ступень выдержит любой вес, который я решу на нее поставить.

В кухне пахло мятой. Рен поставила передо мной чашку, не глядя, и впервые за неделю не сказала ни слова про суд. Я выпила чай, обожгла язык и впервые за этот день почувствовала, что у меня есть дело, которое останется после заката, и цена ему — не мое молчание, а его голос, произнесенный вслух.