Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 77 из 79

Он посмотрел на меня, и я впервые увидела, что он не просто исполняет протокол, а ждет моего ответа, как ждут ответа мастера, а не подданной.

— Я поняла, — сказала я. — Подождите здесь. Мне нужно подняться в мастерскую и зажечь свечу.

Корвин кивнул, и я впервые за три года вышла из кухни, не оглядываясь на дверь, за которой только что сидел мой бывший муж. Под моей рукой скрипнула тринадцатая ступень, и я впервые подумала, что эта ступень выдержит любой вес, который я решу на нее поставить.

Ступень скрипнула под коленом, и я впервые за утро почувствовала, что лестница моя. Не арендованная, не подаренная советом, даже не выданная судом — моя, потому что я несу по ней свой футляр с печатью и не оглядываюсь на кухонную дверь.

В мастерской пахло сургучом и холодным деревом. Я зажгла свечу, поставила ее в глиняный подсвечник с трещиной, которую так и не заклеила, и выдвинула на середину стола чистый лист. Тридцать семь документов лежали в нижнем ящике, каждый в отдельном конверте с моей печатью. Я разложила их стопкой, как требует реестр: сверху — о возвращении авторства печатей Эйр, ниже — о законах Орра, подписанных моей рукой, потом долговые расписки, в самом низу — десять пустых бланков, на которых стояла моя подпись без моей памяти. Я впервые за три года пересчитала их вслух, и сорок третья свеча на столе оплыла ровно на сантиметр, будто отмечая мой голос.

Бринна появилась в нижнем проеме, робко постучав по косяку костяшкой — она никогда не входила без стука, даже когда я звала. В руках у нее была новая тетрадь, еще пахнущая клеем, и тонкая палочка туши. Она села на табурет у окна, открыла первую страницу и подписала ее своим именем, старательно выводя «Лоу», как я учила утром. Я впервые увидела, что у нее на среднем пальце левой руки свежая мозоль от пера, и сердце у меня сжалось так, как сжимается от чужого старания, вложенного в твое дело.

— Корвин здесь, — сказала она, не поднимая глаз. — Стоит у двери черного хода. Мейр принес опись и хочет спросить, можно ли ему остаться.

— Пусть останется, — ответила я. — Мне нужен свидетель, который умеет считать шаги.

Она кивнула и тонко усмехнулась одним уголком рта. В этот момент в коридоре послышались шаги — медленные, тяжелые, я узнала бы их из тысячи. Дарвен вошел без короны, в той же чистой рубашке с закатанными рукавами, и в руках у него была только подушка для печати — маленькая, кожаная, с моей монограммой, которую я когда-то вышивала сама. Он остановился у порога, не переступая черты, и я впервые увидела, как он стоит в моей мастерской как чужой, ожидая хозяйского слова.

— Войдите, — сказала я.

Он шагнул внутрь, и метка у него на запястье вспыхнула так сильно, что я увидела отблеск на стене. Он стиснул зубы, но не отступил. Я ждала, пока отблеск ляжет, и смотрела в стол, чтобы не видеть его руки. Корвин вошел следом, закрыл за собой дверь, и в мастерской стало тесно от мужчин и от воздуха, который мне больше не принадлежал.

— Документы, — сказала я, указывая на стопку. — Бринна будет записывать каждую подпись. Корвин поставит печать короны на полях. Вы работаете на моей подушке. Начинайте.

Дарвен подошел к столу, положил подушку рядом с чернильницей и медленно, как первый раз в жизни, обмакнул перо. Я впервые увидела, как он пишет мое имя — «Ясна Эйр» — и почерк его не дрогнул. Бринна записывала под номером один: «Документ о возвращении авторства печати Эйр по делу о пастбище Кларен. Подпись — Дарвен Орр, свидетели — Корвин Даль, Бринна Лоу». Метка у него на запястье лежала ровно, только у большого пальца, где белый шрам, кожа порозовела.

Под вторым документом он замер, и я впервые за десять лет развода увидела, как он опускает глаза перед моей работой. Не как муж, как человек, который три года присваивал чужое и впервые отдает обратно. Корвин кашлянул, и Дарвен подписал. Третий, четвертый, пятый — Бринна вела счет ровным голосом, и я впервые подумала, что в моем реестре когда-нибудь появится запись и о ней самой.

На семнадцатом документе он остановился. Это был закон о налоге для предгорий, подписанный моей рукой и поданный от его имени. Я видела, как он читает первую строку, и видела, как у него на скулах выступает тень, которую я не видела три года назад.

— Я не знал, — сказал он тихо, глядя в лист.

— Подпишите, — ответила я. — Потом мы будем знать оба.

Он подписал. Метка дымнула, и Бринна впервые за утро посмотрела на него прямо, без страха. На двадцать четвертом документе он попросил воды, и я впервые налила ему воду сама, а не через Бринну. Стакан дрожал у него в руке, но он допил и поставил его на поднос, который я предусмотрительно выдвинула на край стола.

К тридцать седьмому документу в мастерской пахло потом, сургучом и моей же печатью. Дарвен расписался в последней строке, отложил перо и впервые за четыре часа посмотрел мне в глаза. Метка у него на запястье лежала спокойно, и я впервые увидела, что он выглядит не сломленным, а выданным. Корвин поставил последнюю печать короны на полях, Бринна записала номер тридцать семь и впервые за утро улыбнулась мне, как улыбаются коллеге.

— Завтра в реестр, — сказала я, — я записываю номер восемьсот восемнадцать. Подписание тридцати семи документов Дарвеном Орром под именем мастера Ясны Эйр. Свидетели — вы. Завтра я отнесу реестр в суд в десять. Послезавтра — слушание.

Дарвен кивнул, собрал свою подушку и вышел через черный ход, не оглядываясь. Корвин проводил его взглядом и впервые за день улыбнулся мне одним уголком рта.

— Завтра в десять, — повторил он. — Я буду у ворот.

Я кивнула, задула свечу и впервые за этот день почувствовала, что у меня есть дело, которое останется после заката.

Я задула свечу и не стала зажигать новую. В мастерской остался только запах сургуча, остывающего металла подушки и того особенного дыма, который дает моя тушь, когда работа сделана правильно. На столе лежали тридцать семь подписей, и каждая из них сегодня стоила мне больше, чем три года молчания. Я собрала листы в стопку, перетянула тесемкой, концы запечатала своей малой печатью и впервые за этот день позволила себе закрыть глаза на три удара сердца.