Страница 134 из 135
Глава 59
— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.
Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.
Адель забилась в угол кровати и смотрит на меня так, будто я ебучий монстр.
Может, так оно и есть.
Может, я и есть тот самый монстр, которым меня решила сделать жизнь.
Ее голубые глаза огромные, мокрые, в них плещется ужас пополам с ненавистью.
Правильно.
Ненавидь.
Я и есть монстр.
Я стою над ней, тяжело дыша, и чувствую, как внутри этот долбаный ураган лишь набирает обороты. Грудную клетку разрывает от адреналина, от ярости и от того дерьма, что она даже не пытается отрицать.
— Не надо… — шепчет она.
Ее чистые светлые волосы, по которым я тащился как полный уебан, разметались по подушке длинным веером, а платье сбилось, открывая длинные ноги, которые я представлял себе сотни раз.
Представлял, как буду касаться ее.
Целовать.
Чувствовать.
А теперь нихуя не чувствую.
Кроме одного — звериной, первобытной потребности доказать, что она моя.
— Не подходи, — голос у нее дрожит, срывается. — Мурад, не смей…
Златовласка пятится по кровати, забивается в угол у изголовья и поджимает ноги. Пытается прикрыться платьем, но это как пытаться остановить поезд голыми руками — также саморазрушающе и бесполезно.
Я опускаюсь на кровать коленом, продавливая матрас. Адель дергается, пытается отползти, но я хватаю ее за щиколотку и под ее жалобный писк дергаю на себя.
Я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. Чувствую, как подо мной бьется ее тело — живое, горячее, отчаянно сопротивляющееся.
— Мурад… не надо, прошу…
— Что именно тебя не устраивает? — слышу свой голос, хриплый, как будто чужой. — Секс со мной?
Она мотает головой, всхлипывает.
— Я… я не хотела…
— А с ним хотела? — я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. — С этим выдроченным футболистом хотела?
— Нет! — она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, почти по-детски
Нет…
— Отпусти! — она вцепляется ногтями мне в грудь, царапает, оставляет красные полосы. — Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!
Я усмехаюсь.
— А мне похуй.
Рву подол платья. Ткань трещит, обнажая ноги — длинные, гладкие, красивущие, блядь... Она брыкается, извивается, пытается вырваться, но я тяжелее раза в два.
— Не смей! — она пытается прикрыться, но я отвожу ее руки в стороны.
Ткань сползает, открывая грудь.
Твою мать.
В просвете показывается нежная, молочная кожа. Во рту пересыхает, а в паху — наоборот, тяжелеет от дикой, нерастраченной злобы.
Я сглатываю.
Пульс долбит в висках так, что темнеет в глазах. У нее идеальная грудь. Тяжелая, настоящая, с широкими ареолами и напряженными сосками, которые смотрят прямо на меня.
Я накрываю ее ладонью.
Горячая, упругая, а под ней бешено колотится сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.
— Красивая, — выдыхаю я, и это слово вырывается помимо воли.
Сжимаю сильнее. Чувствую, как сосок твердеет под пальцами, как по коже бегут мурашки. Она не может это контролировать.
Я наклоняюсь и беру ее в рот.
Адель рвано, почти судорожно выдыхает. Пытается оттолкнуть меня за плечи, но пальцы только скользят по коже, не находя опоры. Я втягиваю в себя сосок, жадно, почти зло, провожу языком по набухшему кончику, и слышу, как ее дыхание сбивается окончательно.
— Мурад!
Кусаю ее, мну. Слишком сильно — она вскрикивает, дергается, но я не отпускаю. Довожу языком, сглаживаю боль, и она обмякает, отворачивая лицо.
— Смотри на меня, — рычу я, перехватывая ее руки и зажимая над головой. Одной ладонью держу оба запястья — и хер она вырвется.
Адель мотает головой.
Отворачивается к стене.
Сжимает зубы так, что желваки ходят.
— Смотреть на тебя? — выплевывает сквозь слезы. — Да я лучше ослепну, чем буду смотреть на тебя!
В груди взрывается очередная порция адреналина.
Я рву трусы одним движением. У нее простые кружевные трусы, без пошлости, как у простой девчонки, которую явно не учили раздеваться перед мужиками. Только она уже раздевалась. И нихуя этого не отрицает.
Хлопок трещит по шву, обнажая то, что должно быть моим с сегодняшней ночи. То, что она отдала какому-то выдроченному футболисту.
Она пытается свести ноги, но я не даю. Развожу коленом, разглядываю.
Аккуратная полоска волос.
Розовая, влажная плоть между ног.
Адель дрожит и всхлипывает, сжимая простыню побелевшими пальцами.
— Пожалуйста… — шепчет.
Я провожу пальцами по складкам и ввожу сразу два пальца, без предупреждения. Внутри нее узко, и Златовласка охает. Пытается свести ноги, но я развожу их коленом и вклиниваюсь между бедер. Она царапает меня где попало — по груди, плечам, животу, но я даже не чувствую.
Нихуя не чувствую.
Кроме одного — дикого, первобытного желания войти в нее. Взять. Забрать. Отметить как свою территорию.
Я наклоняюсь к ее шее, но не для того, чтобы целовать — нет. Просто втягиваю воздух, шумно, жадно. От нее пахнет страхом, потом и чем-то сладким. Цветами, что ли. Неважно…
— Хочешь нас сравнить, Златовласка? У кого хуй больше?
В ее глазах — молчаливый и отчаянный вызов. Она не сдается. Борется до конца.
Хорошо…
Так даже интереснее…
Одной рукой я все еще держу ее запястья, второй тянусь к своим штанам. Дергаю пуговицу, молнию, спускаю все вниз вместе с боксерами. Обхватываю член рукой — твердый, пульсирующий, готовый, и ее глаза расширяются еще сильнее.
В них проскальзывает ужас.
Она понимает, что сейчас будет.
Понимает, что не остановит.
— Нет… — шепотом. — Пожалуйста… только не так…
— Смотри на меня, — приказываю я. — Когда я войду в тебя, ты будешь смотреть на меня.
Я раздвигаю ее ноги шире. Упираюсь головкой во влажный вход — она мокрая. Тело защищается, смачивает, чтобы было меньше боли. Инстинкт.
Я вхожу резко. Одним толчком. На всю длину.