Страница 3 из 139
Глава 1
Приветствие Поместья
Двигатель глохнет на полпути вверх по подъездной аллее. Я нажимаю на педаль газа. Ничего. Особняк бабушки возвышается через ветровое стекло, теперь мой, и такое чувство, будто он меня осуждает. Фары показывают гниющие ставни. Толстые лианы обвивают стены. Пустые окна смотрят на меня в ответ. Деревья наклоняются внутрь, их искривленные корни вздымают подъездную дорожку, словно хотят ее проглотить.
Я до сих пор чувствую тяжесть взглядов городских, что провожали меня на заправке. Разговор затих, когда я сказала, куда направляюсь. Рука клерка замерла над моей сдачей, ее улыбка треснула, как старая краска.
— Вы собираетесь туда?
Прямо как всегда говорила бабушка: они никогда не простили нам ни того, что символизирует этот дом, ни того, что, по их убеждению, он знает.
Не следовало ожидать иного. Но я здесь, и дом сам себя не расследует.
Я глушу мотор и выхожу наружу. Свежий осенний воздух бьет в лицо, холодом по шее. Я поднимаю взгляд. Дом нависает надо мной, источая годы запустения, покрытый плющом и тайнами. Его потертый камень хранит отметины поколений, словно склеп, полный забытых воспоминаний.
А затем я их вижу: следы на гравии. Свежие. Не мои. Они ведут прочь от моих фар и исчезают в темноте под деревьями — будто тот, кто их оставил, все еще может быть рядом, наблюдает и ждет.
Моя рука инстинктивно тянется к блокноту, ручка уже царапает страницу: «Следы на гравии. Не мои. Позже проверю».
Я иду к парадной двери, где старая веранда покоробилась от времени. Достаю ключи из сумки. Они звенят. Я замираю, позволяя тишине осесть. Самый большой ключ — тяжелый и холодный — застревает в замке, сопротивляется, но наконец поворачивается и открывает дверь в угасающем свете.
Я толкаю дверь, и на меня обрушивается запах пыли и пустоты. Прихожая тянется вглубь, полная теней. Пыльная мебель безмолвствует, намекая на истории, которые никто не рассказывает. Суровые предки взирают со своих портретов, провожая меня жесткими глазами. Я чувствую тяжесть, когда шагаю дальше в дом, который кажется одновременно убежищем и ловушкой.
Я осматриваю первый этаж, чувствуя себя все более напряженной. В ушах звучит тихое предупреждение. Воздух тяжелый, полный воспоминаний. Я замечаю странные вещи: шторы движутся без сквозняка, половицы скрипят за спиной, хотя я одна. Я резко оборачиваюсь, вглядываясь в темные углы, но не нахожу ничего.
Как я ни пытаюсь сохранять спокойствие, тревога заползает глубоко внутрь. Мне мерещится, или за мной действительно кто-то следит? Я пишу в дневнике: «Чувствую взгляд. Позже разобраться. Взять святую воду. И биту». Письмо помогает мне оставаться на земле и не дает мыслям выйти из-под контроля.
Я продвигаюсь по прихожей, делая тщательные заметки: «Следы уходят глубже в темные коридоры. Обои старые и отслаиваются. Поместье Хейл, кажется, затаило дыхание, словно у него есть тайны». Пусть это место запущено, но оно ощущается живым — пугающим одиночеством. Оно затягивает меня, заставляя встретиться лицом к лицу со страхами и истинами, которые я не могу назвать.
Пока что я просто Элара Хейл. Я унаследовала это имение, принимая на себя и его бремя, и его силу. Тревога и волнение борются во мне, но я цепляюсь за свою ручку, свое любопытство и свою потребность записывать скрытые истории в этих стенах. Эти инструменты помогают мне управлять своими чувствами и придают мне цель здесь.
Главная спальня открывается передо мной, показывая выцветшее богатство и старые истории. Пыль танцует в угасающем свете за толстыми шторами. Я вдыхаю спокойствие, наполняющее комнату. Я знаю, что она хранит секреты, как и я. Память о ее прошлой жизни задерживается в воздухе, приглашая меня раскрыть больше.
Я ставлю свою сумку на старый белый письменный стол, его поверхность истерта годами использования. Я расстегиваю молнию на сумке и раскладываю свои инструменты на пыльной столешнице. Стальная рулетка блестит в свете окна. Рядом с ней находится набор для тестирования pH с его маленькими флаконами. Мой кожаный дневник, запачканный кофе на сорок третьей странице, лежит открытым. Мой фотоаппарат Canon, с треснувшим от падения дисплеем, сидит рядом с ними. Эти современные инструменты покоятся на бархатных драпировках, нетронутых десятилетиями.
— Просто обустройся, — шепчу я, пытаясь стряхнуть чувство, что я вторгаюсь. — Просто очередной проект по реставрации. Я двигаю свои приборы, пока они не оказываются на своих местах. — В этот раз я буду здесь жить.
Я хочу зафиксировать все и раскрыть детали дома. Тщательные заметки помогают мне чувствовать контроль над хаосом.
Пока я работаю, воспоминания из прошлого просачиваются внутрь. Я не помню смеха родителей, но я помню тишину после того, как их машина соскользнула с обледеневшего моста и исчезла в январской реке. Последующие дни были размытыми: больничные потолки, эхом отзывающиеся коридоры, вкус кофе из автомата и социальные работники, выражавшие соболезнования. Я стояла в вестибюле здания суда с маленьким чемоданом и старой фотографией нас у Ниагарского водопада — мое лицо уже тогда училось не нуждаться ни в ком.
Родственники, взявшие меня к себе, не желали мне зла. Я знаю это. Но их любовь казалась далекой, словно выданной по чек-листу. Моей первой приемной комнатой была застекленная веранда с протекающим окном, второй — сырой подвал, пахнущий хлоркой. Я научилась сводить свои потребности к минимуму и стала тихой. Я никогда не нарушала комендантский час, всегда говорила «пожалуйста» и «спасибо», хорошо училась, чтобы учителя не замечали синяков под глазами.
К тому времени, как я вышла из системы, я поверила, что люди всегда уходят. Уходят, или умирают, или отдаляются. Рано или поздно ты становишься забытым. Я обратилась к книгам, тихим местам и одиночным пробежкам. Я стала хорошо замечать детали, которых другие не видели. Это давало мне чувство контроля и помогало защититься от боли.
В университете я нашла дом в архивах. Логика каталогизации и хореография реставрации помогают мне наводить порядок в хаосе истории. Мои руки оставались неподвижными, даже когда мысли кружились. Я никогда не делала ошибок, никогда не проливала кислоту и не оставляла отпечатков. Я вела свои собственные журналы, заполненные аналитическим почерком — сетками смысла, наложенными на мою беспорядочную жизнь. Я сделала себя полезной и незаменимой. Если меня никто не любил, то хотя бы нуждались в том, что я умею.