Страница 78 из 90
Глава 27
Дож сидел за столом, задумчиво глядя на дымящуюся чашу с травяным настоем, когда в зал вошёл один из самых его доверенных людей. Он низко поклонился дожу и нобилям, но несколько секунд не решался заговорить, явно подбирая слова, отчего сидевшие за столом мужчины сразу напряглись, слишком хорошо понимая, что с таким лицом, хорошие новости не приносят.
— Ну же, Андреа! — Кристофоро Моро посмотрел на слугу суровым взглядом.
Тот побледнел, но всё же ответил, стараясь преподнести новость не так ужасно, как она выглядела на самом деле.
— Ваша светлость, как вы уже знаете…этим утром…синьор Альвизе Барбариго явился в дом семьи Морозини.
После этих слов в зале мгновенно стало тихо. Несколько нобилей медленно подняли головы, а один из стариков раздражённо отложил нож, уже понимая, что ничего хорошего дальше они не услышат.
— Андреа, ты испытываешь наше терпение, — холодно сказал дож, торопя слугу и тот понял, как ни подбирай слова, но о новости всё же придётся сказать, как она есть.
— Он уничтожил картину, ваша светлость.
Кристофоро Моро несколько секунд смотрел на слугу неподвижно, словно не сразу понял смысл услышанного.
— Андреа, подбирай пожалуйста свои слова правильно, что значит уничтожил? — медленно переспросил он, — повреждена рама? Часть изображения? Сама доска?
— Боюсь, что он разломал кинжалом доску на мелкие щепки, ваша светлость, — едва слышно ответил тот, — синьорина Анна пыталась его остановить, у неё сильно порезаны руки, но её жизни это не угрожает. Что касается картины, синьор Морозини сразу послал за мастерами Беллини, чтобы попытаться спаси то, что осталось, они сразу пришли, все трое, но лишь подтвердили, что картина мертва и восстановлению не подлежит.
После этих слов кто-то из старых патрициев тихо выругался себе под нос, другой же тяжело закрыл глаза, а сам дож очень медленно провёл рукой по лицу.
— Идиот! — едва слышно произнёс он, — какой же он идиот!
Ни у кого из сидящих за столом не было сомнений в сторону кого предназначались эти слова, поскольку все опытные политики и интриганы мгновенно поняли, что произошло сегодня для Венеции. Это был уже не просто скандал, не просто ревность и даже не история о несчастной любви, теперь в Венеции появился публично уничтоженный образ Мадонны, кровь на руках дочери Морозини и молодой патриций, который в припадке ярости кинжалом изрубил работу целых трёх мастеров Беллини. Отлично начался день!
— Альвизе уехал? — наконец спросил слугу один из нобилей.
— Его галера вышла из лагуны двадцать минут назад, — ответил слуга.
— И слава Богу, — мрачно пробормотал один из стариков, — иначе я даже не знаю, что произошло даже не с ним, а со всем городом.
— Ещё, ваша светлость, — продолжил Андреа, — следом за мастерами, прибыл глава дома Барбариго, он пытается договориться с синьором Сильвестро Морозини, оставить этот случай между двумя домами, не доводя его до разбора на Совете Десяти. Я слышал из разговоров, сопровождающих синьора Джованни Барбариго, речь идёт о большой компенсации и любой помощи синьорине Анне, какую она только захочет.
Сам дож молчал, задумчиво глядя в свой бокал с уже остывшем травяным настоем, пытаясь охватить весь масштаб катастрофы, произошедшей за совсем небольшой по меркам города, временной отрезок.
— Ваша светлость? — слуга, видя, что дож молчит, подумал, что он не расслышал его последних слов.
— Я слышал тебя Андреа, — Кристофоро Моро поднял взгляд на взволнованного слугу, — возвращайся и узнай, принял ли синьор Сильвестро Морозини эти извинения и компенсацию, нам ещё не хватало публично судить дом Барбариго из-за одного их идиота.
— Слушаюсь, ваша светлость, — Андреа поклонился и повернувшись, отправился обратно к дому семьи Морозини.
Один из нобилей осторожно кашлянул и повернулся к слугам, которые обслуживали их стол.
— А синьор Иньиго-то уже знает?
Вопрос был настолько хорош, что даже дожа вывел из раздумий, Кристофоро Моро поднял взгляд на слуг, обычного источника дворцовых сплетен и слухов.
— Нет, — ответил нобилю дворецкий, — о случившемся в доме Морозини мы сказали его слугам, когда это только стало известно, но поскольку других подробностей не было, они ответили, что не осмелятся подойти к нему с этим.
Дож тяжело выдохнул.
— И правильно сделали, — негромко произнёс он, — я не хочу, чтобы подобные новости он услышал не из тех губ.
В этот момент двери зала открылись и словно сама судьба выбрала именно эту секунду, чтобы он появился. Маркиз вошёл внутрь привычным уверенным шагом, а рядом с ним, после расставания с Анной, шёл привычно уже Лоренцо Медичи, что-то оживлённо рассказывающий своему наставнику. Позади них молчаливой тенью шёл огромный швейцарец и неизменная охрана, которая сопровождала маркиза везде, даже при перемещениях внутри дворца дожа.
Оба вошедших были в хорошем настроении, и совершенно очевидно, что они ещё ничего не знали.
— Доброе утро, синьоры, — спокойно поклонился маркиз присутствующим.
Лоренцо, заметив лица сидящих за столом нобилей, сразу замолчал, поскольку совсем недавно он это уже видел, и подобная тишина не сулила ничего хорошего. Почувствовал неладное и маркиз, его взгляд быстро пробежался по лицам присутствующих в зале людей: бледный слуга у стены, напряжённый дож, старые патриции, которые почему-то избегали смотреть ему в глаза.
Он едва заметно нахмурился.
— Мы в этом городе когда-нибудь сможем спокойно позавтракать?
Никто не хотел первым произносить эти слова, все косились на дожа, который понимая, что отдуваться за всё ему, наконец тяжело вздохнул.
— Иньиго, — медленно начал он, — сегодня утром синьор Альвизе Барбариго ворвался в дом семьи Морозини.
Маркиз спокойно слушал, будто это были все незнакомые ему люди.
— Он уничтожил картину, — закончил лаконично своё предложение, Кристофоро Моро.
Лоренцо Медичи резко побледнел и изумлённо посмотрел сначала на дожа, затем на маркиза де Мендосу.
Тот несколько секунд вообще никак не отреагировал на услышанное, только очень медленно перевёл взгляд в сторону окна.
Один из старых нобилей кашлянул и осторожно добавил.
— Синьорина Анна пыталась его остановить, у неё порезаны руки, но угрозы жизни нет.
После уже и этих слов все сидящие за столом смотрели только на маркиза, ожидая от него всего чего угодно: ярости, угроз, мести, или хотя бы хоть каких-то эмоций.