Страница 4 из 13
4
4
Второй день они снимали в цехе виноделия, где вовсю шла работа. Ягоды привезли утром, ящик за ящиком, и Вера, стоя у сортировочного стола, смотрела, как четыре женщины в косынках быстро, почти не глядя, убирают гнилые ягоды, листья, насекомых. Потом ягоды отправлялись в дробилку, которая отделяла их от веточек.
Лев за утро в третий раз влез в кадр: сначала с ящиком, потом с предложением принести воды, потом просто посмотреть, как идёт работа.
— У меня плёнка дорожает, — сказала Вера, когда он сорвал дубль в третий раз.
— У вас цифровая видеозапись, а не плёнка, — сказал он. — Я, конечно, из деревни, но немного понимаю.
— Это метафора.
— А. Тогда у нас метафора дорожает.
Она хотела его ударить. Но одновременно его шутки начинали её веселить, и даже хотелось, чтобы он был рядом и говорил что-нибудь ещё.
— Раз уж ты всё равно в кадре, покажи, как устроен цех. Зачем, например, эти веточки убирать? — она собирала предварительную информацию, которую можно было включить в фильм.
— Веточки называются гребнями. Убираем их, иначе вино горчит, — сказал он. — Танины из веточек лезут, жёсткие, злые. Мы же хотим получить мягкое приятное вино.
Они отошли от съемочной группы вглубь цеха — дальше шли чаны, большие, из нержавейки, оплетённые трубками.
— Это гликоль, — пояснил Лев, продолжая экскурсию для Веры. — Охлаждённая жидкость, бежит по трубкам, держит температуру. Красное вино бродит при двадцати, двадцати пяти, максимум до двадцати девяти. Выше тридцати вино получается уже «варёное», с таким привкусом, как будто компот забыли на плите. — Он постучал костяшкой по боку чана. — А ещё его надо мешать. Два раза в день. Видишь корку сверху? Это шапка: тут копится кожица, мякоть. Её поднимает газ, и она сохнет на воздухе. Если не топить, будет плохо.
Она заглянула в чан. Внутри что-то шипело, тихо, почти ласково, как будто там пересыпали песок. Над поверхностью стоял запах: не винный, а хлебный и ягодный сразу, с чем-то тёплым. На улице было заметно прохладнее, чем в цехе. Брожение выделяло тепло, и воздух тут стоял густой, как в бане.
— А дрожжи какие? — спросила она. — Покупные?
— Дикие, — ответил Лев почти возмущенно. — Те, что живут на коже винограда. Мы ничего не добавляем. Дед говорит: пусть вино само решает, кто оно. Рискованно, конечно. Бывает редко, что партия уходит в уксус.
Она повернулась и увидела низкую дверь в тёмном конце цеха, ведущую вниз, в подвальную часть помещения.
— А там что?
— Только не ходи туда.
Он сказал это не громко, и его ладонь крепко сомкнулась на её запястье.
— Там бродильня, — сказал он. — Когда виноградный сок бродит, он выделяет углекислый газ. То самое шипение, что ты слышала в чане. Газ не имеет запаха, но он тяжелее воздуха и стоит внизу, как вода в луже. Человек заходит, делает вдох и падает без сознания, даже понять ничего не успевает. Поэтому мы туда заходим вдвоём и со свечой: погасла, значит, газа слишком много, и мы не заходим.
— Со свечой?
— Старый способ, но все еще работает.
Он, не отпуская её запястья, слегка скользнул ладонью по ее кисти. У него была большая, тёплая рука. От этого прикосновения по телу побежала волнующая дрожь — она вдруг остро почувствовала его мужскую силу: шершавые рабочие мозоли на ладонях, загорелую кожу и тёмные волосы на руках. Лев стоял ближе, чем нужно: от него пахло солнцем, давленой ягодой и чем-то ещё, тёплым и настоящим.
Она опомнилась, что уже неприлично долго ловит этих бабочек в животе, и подняла глаза на него. Он все еще держал ее руку и смотрел сверху вниз на неё серьёзно, без своей обычной улыбки.
— Лев? — сказала она.
— Да.
— Нет.
— Что «нет»?
— Просто нет.
Он тут же отпустил её руку.
— Я просто держал, чтоб ты не оступилась тут в темноте, — сказал он.
Лев ушёл к чанам с виноградным соком, а она осталась стоять в глубине цеха, чувствуя, как горит кожа в том месте, где были его пальцы.