Страница 43 из 231
Так вот – возвращаясь в 1965 год – Гарегин-папи повел сыновей к этому шикагохскому озеру, чтобы те проплыли под камнем. Дед под конец жизни вернулся к классическому представлению о княжеской благодати: продолжение мужской линии как признак силы и ее укрепление как признак потенциала, который раскроется, по мнению находившегося при смерти Гарегина-папи, в будущем. Прямо это не проговаривалось, но Геворг-хопарь позже додумал, что это было такое разочарование в собственных представлениях и упование на то, что из внуков может выйти толк. И если про разочаровавшегося в собственных идеях деда дядя легко говорит, то стесняется рассказать, как все было на озере на самом деле. А было так, что мой отец смог проплыть под камнем, а дядя не смог. Я видел детские фотографии своего сухопарого отца и толстого Геворга-хопара и могу понять, почему первым ребенком моего дяди стала моя двоюродная сестра Фаина, а у Горгома-папы первым был я.
Дед болел последние месяцы и часто бывал в шаге от смерти, но ни с одним из своих детей он так и не поговорил. Пока Гарегин-папи лежал больной, детей увозили к бабушкиным родственникам. Геворг-хопарь говорит, что это было такое понимание, что он все-таки не самый лучший отец, поэтому еще говорить что-то в последнюю минуту – совсем клоунада. Уже поздно что-то пытаться исправить, когда ты всю жизнь не обращал на них особого внимания. «Это мудро. Понимаешь ли, в чем дело: чего рыпаться в конце, если на протяжении всей жизни все было неправильно и понятно, что одним разговором, может, только совесть свою спасешь, но лучшим отцом, чем был, не станешь». Последнее, что Гарегин-папи сделал в жизни, – это выгнал из комнаты Арекназан, которая, как и мама Артура, все то время, пока дед лежал в постели, ходила вокруг кровати, шепча себе под нос: «Господи, возьми меня, его оставь». 18 октября 1966 года дед лег в постель, пролежал пару часов и умер, так и не показавшись никому ни жалким, ни сильным, ни душевным.
Глава 23
Мысли приходят в мою голову умирать
В тотальном трауре прошел не только 1966-й, но и 1967 год. Все понимали, что семью ждут тяжелые времена: на похороны деда с деньгами приехали Илья Айпетич и Григорий; даже Артур пришел, возложил помпезно цветы и ушел. Братья Сати-тати взяли на себя расходы по установке камня и ограждения. Первый муж Назик прислал несколько пар обуви для мальчиков, но они были впору только Арменуи-кхокури. Горгом-папа и Геворг-хопарь окончательно сдружились, и, когда прошло сорок дней со дня смерти, московский хирург решил, что женщины – Сати-тати, прабабушка Арекназан и Арменуи-кхокурь – могут и дальше ходить в черном, плакать и сидеть взаперти, а вот мужчины не должны зацикливаться на трагедии. Поэтому о 1967 годе дядя помнит только одно: как он и отец ходили по понедельникам и пятницам в футбольную секцию, по вторникам и четвергам – на волейбол, в субботу – на баскетбол, а в среду дядя выбрал заниматься фехтованием, а отец пошел в секцию по настольному теннису. Весь год братья, а также их друзья не делали ничего, кроме того, что занимались спортом и были хорошими людьми.
Однажды Горгом-папа пошел играть в настольный теннис, а Геворг-хопарь и Вардкез потащились к центральному стадиону, где у них проходили занятия по фехтованию. После занятий дядя с другом остались за футбольными воротами посмотреть матч «Лернагорца». Геворг-хопарь – как сам говорит, «в приподнятом настроении душевных сил из-за Сильвы» – вместе с Вардкезом стали бросать всякий мусор во вратаря команды соперников (говорит, что эта была команда «Нефтчи», но она тогда, как я проверил, играла все-таки дивизионом выше). Игра закончилась победой слабой капанской команды, поэтому хулиганство парней не осталось незамеченным – и его увидел как раз отец Вардкеза, который не только был азербайджанцем, но еще и числился директором школы, где учился дядя. (Про этого человека также известно, что он поучаствовал во Второй мировой войне один последний день, что было неправдой, но за это он получал довольно внушительную пенсию.) На следующий день Вардкез не пришел в школу, а дядю директор вызвал в свой кабинет и дал нехилую оплеуху, после которой Геворг-хопарь со всего маху лбом врезался в край стола и на какое-то время даже застрял там. В школьном медицинском кабинете дядю зашили, а директор предупредил, что если дядя вдруг кому пикнет, то будет отчислен.
По возвращении Геворг-хопарь рассказал о случившемся только брату, и через три дня ровно в тот момент, когда Оруч Бердыевич вышел из дома, произошел небольшой взрыв и один из ста двадцати гвоздей, вонзившихся по периметру лужайки перед подъездом, куда, испугавшись, упал Оруч Бердыевич, проткнул ему тело в области шеи. На несколько недель он попал в больницу, где ему (при ассистировании Сати-тати) сделали сложную операцию на ключице. Только Геворг-хопарь догадался, что детонация – дело рук Горгома-папы, но как тот организовал ее и чем руководствовался, понатыкав гвоздей, мой отец так никому и не рассказал. А примерно через две недели после того, как в больницу привезли Оруча Бердыевича, дежурные врачи увидели, как вечером в коридоре директор школы избивает ногами тринадцатилетнего Горгома-папу (это оказался одиннадцатый по счету раз, когда ему сломали нос). Их тут же разняли, а сразу после выписки на Оруча Бердыевича завели уголовное дело по избиению несовершеннолетнего, дали двенадцать лет строгого режима (в тюрьме он и умер). И это тоже было спланированной акцией Горгома-папы.
Несмотря на эту неприятность, чуть отвлекшись на спорт после смерти Гарегина-папи, Геворг-хопарь вознамерился быть главным в семье. Будучи интеллигентным ребенком, первым делом он попробовал заработать деньги собственным умом – и написал фантастический рассказ о маленькой планете, умеющей дышать, слушать, говорить и реагировать на окружающий мир. По совету Арцвика русскоязычный вариант Геворг-хопарь послал в журнал «Знамя». В ожидании ответа он после школы пошел на медно-молибденовый завод собирать электрощиты и токоприемники. К нему вскоре присоединился и Горгом-папа, и они за неделю собрали один электрощит, за что получили 30 рублей в месяц (обычный работник собирал два-три щита за день), и все вырученные деньги отдали Сати-тати. Сильва, дочь лесника, оказалась настолько потрясена, что дядя уже такой взрослый мужчина, что подарила ему вырезанную из дерева игрушечную сигарету.