Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 38 из 231

Четвертый парень нашелся уже в школе, куда отец в 1961 году все-таки пошел. Это был сын Назик и пасынок Ильи Айпетича – Вруйр. Как-то после уроков Горгом-папа, Роберт, Кармен и Герасим, опустошив все свои наборы химиков, решили в речке Вачаган, которая текла перед нашим домом, поглушить рыбу. Взрывчатки было мало, и ее установили аккурат под небольшим порогом, где рыбы вроде бы было больше всего. Но когда произошел взрыв, то волной на берег выбросило гадюку. Отец и его товарищи вскарабкались на мост, но увидели, что взбешенная змея движется к пареньку из параллельного класса, который спокойно сидел на набережной. Отец его окрикнул, чтобы предупредить, и этот парень кинул на гадюку свой портфель, туго набитый книжками. Вруйр стал последним членом будущей преступной группировки, которую капанцы назовут «Мости тыхек» («Ребята с моста»).

Вместе они развлекались тем, что швыряли камни в железнодорожные составы: камни отскакивали и нужно было успеть прикрыть лицо. Все они могли пропустить червяка через нос и вытащить через рот. Они собирали по округе ящериц в бумажные пакеты, чтобы бросить с верхотуры, а потом быстро сбегали вниз и смотрели, как те корчатся и подыхают. Тех, которые боролись за жизнь, они затаптывали.

Глава 20

Только тебе позволено вить из меня какие угодно веревки

Отца отдали не в хорошую русскую школу, в которой учился Геворг-хопарь, а в обычную, № 2, через речку напротив нашего дома, где Гарегин-папи иногда подменял приболевших учителей рисования и труда. Все друзья семьи – Илья Айпетич с Назик, Асмик с Торгомом и Арцвик – переживали, что братья (в том числе потому, что учатся в разных школах) пойдут по жизни разными дорогами, но Гарегин-папи сказал, что будет рад, если хотя бы из одного сына выйдет толк.

Состояние его невозможно было предугадать, никто не мог понять, чем же он недоволен: тем, что болеет, но не хочет лечиться, или тем, что ему невыносимо жить в этом городе, с этой семьей, при этом режиме. Сам Гарегин-папи не сильно стремился облегчить родным понимание, его недовольство распространялось повсеместно: ему невыносимы были собрания партийных кружков, его никогда не видели на улице с коммунистическим значком, он никогда никому не показывал свой партбилет. Все это была глухая злость, не доходящая до совершения реальных поступков, – Гарегин-папи просто скулил и портил всем настроение.

Гэбэшный врач Илья Айпетич не умел дружить и ограничивался лишь снисходительным «Да ладно, товарищ-джана Геворгян, чего тебе?» и «Геворгович, приободрись ты чуток!». Что касается Сати-тати, то у нее все было хорошо на работе в хирургическом отделении больницы, прекрасные подружки Назик и Асмик и самая правильная дочка на свете Арменуи с прекрасной бабушкой-няней Арекназан. Однажды она не стерпела дедовского гундения и посоветовала ему поговорить со старшим братом Григорием, из-за чего Гарегин-папи пришел в бешенство, заявил, что брат его кусок говна, и уехал проводить время в одиночестве в конюшне на Тжырани-хуте.

С этого дня Сати-тати, как сама рассказывает, с ума сошла, пытаясь понять, чего же так недостает ее мужу. На следующий день она поехала к деду и полезла с ходу выяснять и просить, чтобы он ей все рассказал, как есть, но чтобы попроще, потому что она все-таки деревенская, а он типа князь. Гарегин-папи что-то пробубнил про тиранию, на что бабушка ответила, что не понимает, в чем проблема, когда у них семья, она любит деда – и что это за тирания такая, что ради нее он так убивается. Понимая, что его личные представления о добре и красоте, основанные на княжеском высокомерии, не являются для Сати-тати основанием для страданий, дед выдумал, как ему тогда показалось, понятную всем проблему: вспомнил о Микаэле, но в привычном ключе – как о творческом провале в написании сценария по флоберовскому «Воспитанию чувств». Гарегин-папи попытался объяснить бабушке, в чем разница жизни при коммунистическом режиме и при том, который ей неведом, но предоставляет больше возможностей для самовыражения, в котором больше свободы, больше идей каждого конкретного человека, чем идей, которыми человек заряжается из-за коллективного чего-то там и тем самым решает глубоко чуждые задачи, потому что они вменены с позиций гражданственности и слепой веры. Дальше Сати-тати не помнит, да и это, как признается, запомнила, потому что была взвинчена. Хуже того: тогда она поняла все по-своему – как рассказ о неудавшейся любви, сказать напрямую о которой дед не посмел. Чтобы не развестись, бабушка прикусила губу – и так просидела до первого июня 1962 года, когда повысили цены на мясо и масло.

В этот день дед пришел домой и с энтузиазмом начал рассказывать бабушке: «Вот видишь, сирели, как я был прав, говорил же, что этот коммунизм полная брехня, что всем пудрят мозг, а ведь еще вспомни, что поменяли деньги год назад, и вообще скоро нашей стране каюк, а мы только и можем, что смотреть на это со стороны, но при этом еще больше вкалывать за фуфлыжные идеалы». Бабушка не выдержала и выпалила: «А инчес метц-метц хосум?! Вонцвор те сиратц мартыс члинес, а ми гиркес парапум! Шат мартес похаплкел дыпроцум? Пилисопа эс, те инч: дурыт чи галис – гортци!»

[23]

[«Да что ты все гундишь и гундосишь?! Как будто бы не любимый муж, а скучная книжка! Много народу позаменял в школе? Философ, что ли: не нравится – действуй!» (арм.)]

И дальше произошла история, которая у нас в семье считается показательной, когда заходит речь о том, что в семье Геворгянов мужчины и женщины друг друга не понимают; ее вспоминают на застольях, ссорясь, мирясь, вспоминая Советский Союз, заминая затянувшуюся паузу и при прочих удобных случаях.

Дед на несколько недель уехал в Шикагох, где ко дню рождения бабушки начал готовить подарок в виде подборки фильмов не с дидактическими сценами, из которых можно было вынести разве что знания о том, как правильно сервировать стол или расставить книжки на полках, а с любимыми Сати-тати лошадями. В это же время бабушка готовила в Капане восстание – ей хотелось доказать деду, что она его любит, жизни себе без него не представляет и прекрасно понимает его чувства; и поэтому, будучи знакомой со всеми жителями дома на Чаренца, 2, Сати-тати готовила пикет на бульваре, где собравшиеся выступали бы против повышения цен на мясо и масло. Главным лозунгом была выбрана фраза бабушки: «Дурыт чи галис – гортци!» Активно ей помогали еще подруги Асмик и Назик.