Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 216 из 231

Глава 52

By rights you should be bludgeoned in your bed

[45]

[По-хорошему, тебя следовало бы грохнуть в постели (пер. с англ., из песни Bigmouth Strikes Again композитора Джонни Марра на слова Стивена Моррисси).]

Наше с братом поведение стало настолько неадекватным из-за войны, что Бела-мама твердила Горгому-папе, что нас надо вывезти в Москву. На что отец, занимающийся сдерживанием населения, вывел ее на улицу и показал молча, что наш дом все еще стоит нетронутый. С братом мы спали в одной кровати, и ему пришлось сносить мой онанизм, которым я занимался, лежа с ним под общим одеялом. Когда он просил прекратить эти дерганья, я отвечал, что не могу, потому что искусан комарами. Он отвечал, что в доме нет комаров, а я – что наоборот: он везунчик, а кусают только меня. Брат раздражался, накрывал голову подушкой и отворачивался. Еще я бегал по городу, чтобы где-то уединиться для рукоблудия, которым занимался по десять-пятнадцать раз в день. Геворг-ахперь, натыкаясь на меня, изображал, что его сейчас вырвет, и убегал прочь.

Горгом-папа поддержал инициативу Сардара по выкапыванию горы, расположенной впритык к местному аэропорту, – и были возобновлены гражданские перелеты в Ереван. Разумеется, большинство горожан не увидели за этим скрытого жеста: Горгом-папа-то думал, что все признают, что он благородно позволяет трусам, если они хотят, сейчас же сбежать из зоны боевых действий, но многие, чьи родственники, когда аэропорт был закрыт, уехали из города на машинах, рассказывали, что умысел моего отца был в другом – он хотел наладить грузовые перелеты, чтобы транспортировать местные бобовые в Таганрог, где у Геворга-хопара был Вруйр, заинтересованный в такой сделке. Всем было сподручнее уличить моего отца в лицемерии и предъявлять претензии в том, что он на войне пытается быть бизнесменом и гнусно зарабатывать.

Горгом-папа, который никогда не комментировал свои действия, а от каких-либо дебатов или упреков просто уходил, и на этот раз не стал никого ни в чем переубеждать – лишь попросил у всех прочих капанцев не скрывать лицемерно припрятанные еще со времен Спитакского землетрясения алюминиевые бочки с сухим молоком. Такая дерзость многих взбесила, но отец сам первым вынес из дома восемь таких бочек – это была гумпомощь из Европы, которая не предназначалась для Капана, но была некогда доставлена сюда по ошибке. Жители города, разумеется, проигнорировали мысль, что стоило бы тогда (в 1989 году) отправить груз по назначению, и до сих пор все стыдливо молчали об этом коллективном воровстве и наживе на чужом горе, потому что все же были в этом замешаны.

Более того, Горгом-папа каждую субботу собирал отцов города в ресторане «Ско» на вечеринки, где шампанское лилось рекой, а в секу проигрывались и выигрывались баснословные суммы. На одну из таких вечеринок Горгом-папа смог затащить Аркадия Андреасяна, легендарного игрока ереванского «Арарата», что было также призвано показать, что война не помеха для нормальной жизни. За приезд Андреасяна отцу пришлось выложить порядка тысячи рублей, но оно того стоило: великий футболист, выпивая и щупая местных девочек, подарил многим ощущение беззаботности и вселил в них какую-никакую надежду.

Капан, находящийся в горной чаше, никогда не был режимным городом или стратегически важным объектом – здесь не проходило важных торговых путей, и, кроме молибдена или урана, тут нечем было разжиться. Но люди, понимая, что Азербайджан вряд ли будет нас захватывать, тем не менее убегали из города пачками – уже к началу 1992 года десять тысяч работоспособных граждан (оставив престарелых родственников, не желавших привыкать к другой жизни) навсегда уехали, не поверив уговорам Горгома-папы и его единомышленников. Отъезд почти половины городского населения – это был сокрушительный удар для отца. Даже те, кто поначалу сами вызывались устроить из своих квартир военные склады, спустя какое-то время возвращали обратно все бутылки со взрывчаткой, «калаши» и патроны и уезжали. Они извинялись, говорили, что устали и не хотят жить в страхе, – и отец, понимающе и растерянно кивая, отпускал их с миром, говорил: «Ничего страшного, это твой выбор», а потом приходил домой, садился на кухне за стол, накрытый синим в клеточку коленкором, и, сжав в кулаках собственные волосы, протяжно стонал.

На помощь отцу пришел Сардар, зауважавший отца после раскопок горы. И пусть намерения у него были кардинально противоположные, он решил помочь Горгому-папе еще раз утвердить авторитет у жителей Капана и снять с себя все подозрения в желании нажиться на горе других. Дело в том, что по вопросу урана в городе была вражда двух мнений: одни считали, что, хотя Капан и так является промышленным городом, урановые месторождения нужно развивать, чтобы получить больше рабочих мест; другие же (в том числе и Горгом-папа) считали, что город должен развиваться за счет сельского хозяйства, а вот урановые руды – это ненужное внимание и их разработка может привести только к тому, что в город приедет много русских, которые займут эти рабочие места, что грозит только одним – в Капане, как и в Степанакерте во время землетрясения, откроется вытрезвитель, что вообще-то стыд и срам.