Страница 14 из 40
Все трое мы были потомками знатных родов с прославленными именами, рыцарями-монахами ордена святого Иоанна Иерусалимского, известного также под названием Мальтийский орден. Мы с гордостью носили на груди покрытый белой эмалью крест, над которым было изображение трофея, подвешенного на черной шелковой ленте. Мы появились на закате правления «короля-солнца»., отцы-иезуиты воспитали нас, а Вильена вооружил. Будучи еще совсем юными, в одной морской экспедиции мы потопили во время шторма несколько варварских тартан; позже мы проявили храбрость на суше ради победы лилий: мы были в Келе с Жаком де Бервиком, в Гвасталле с Франсуа де Франке де Куаньи, после чего мы попрощались с военной жизнью и, со страстным желанием увидеть и узнать новое, отправились неразлучной троицей в нескончаемое странствие по следам Чарльза Петерборо. Во всей Европе не было двора, который бы мы, потомственные придворные с многовековыми традициями службы, не посетили; стук наших красных каблуков раздавался на парадных лестницах всех известных дворцов, наши непроницаемые лица и улыбки, скрывающие чувства, отражались в зеркалах парадных залов. Где бы мы ни появлялись, все королевские дворы встречали нас благожелательно. Мы были гостями разных величеств, святейшеств и светлостей, могущественных, влиятельных и незначительных правителей, принцесс-настоятельниц монастырей, принцев-игуменов и принцев-епископов, в Белене и Ла-Гранхе, в Фаворите и Казерте, в Версале, Шантийи и Со, в Виндзоре, Амальенборге, Нимфенбурге и Херренхаузене, в Шенбрунне и Сан-Суси, в Маурицхейсе, Зимнем дворце и Петергофе мы познали «сладость жизни». Как никогда прежде и в дальнейшем, пребывая в нескончаемом празднестве, мы пировали днем и ночью, вкушая с жадностью все наслаждения чувств и разума, ибо, хоть и лишенный величия, век тот был благословенным, последний век исполнения желаний и хорошего вкуса, словом, французский век, и прежде всего век сладострастия, когда даже в церквях херувимов сменили купидоны, когда, томясь от желания, все сердца приносились в жертву богу с завязанными глазами. Наблюдая за тем, как Возлюбленный ползет к ногам маркизы, как философ из Потсдама
[15]
[Вероятно, имеется в виду Фридрих II Великий, король Пруссии из династии Гогенцоллернов.]
плачет по Кайзерлингу, как московская Семирамида рвет на себе волосы, узнав о смерти Ланского, мы тоже не избежали этой сладкой хвори – «дивных вечеров под высокими каштанами», – глядя, однако, на женщину не только как на цель, но и как на средство. Будучи искушенными в политике, мы часто превращали альковы в мосты и, чтобы преуспеть, сопровождали Избранных и служили Правителям. Мы исподволь вплетались в паутину придворных интриг, во все козни и происки знати, и вскоре ни одно решение, ни одно событие не происходило без нашего участия. Лесть и щедрость стали нашими инструментами, которыми мы подкупали королевских любовниц и императорских фаворитов, становясь советниками и проводниками сановников. Мы играли судьбами, вознося одних и низвергая других, брались за самые разнообразные поручения: сопровождали герцога де Бель-Иль во Франкфурт для избрания императора, Ришелье – на переговоры в Дрезден, в Париже для Великого Фридриха торговались за полотна Ватто, в Мехелене заказывали кружева для Генриха фон Брюля, отвозили в Амстердам шлифовать бриллианты Елизаветы Петровны. И всё это не ради богатства или величия, а лишь из неугомонности характера, потребности быть вечно в движении. Неприкаянные скитальцы, вечно в пути, одержимые любопытством, жаждущие удовольствий, мы неистово растрачивали свои души на проживание самого яркого и плодотворного времени; из всех времен, какие только были известны, мы вкусили все его дары и все его заблуждения. И еще одной нашей страстью была музыка. Мы спорили из-за Рамо и Глюка и, подобно трем волхвам, поклонялись младенцу, которому суждено было стать Моцартом. Мы питали слабость к авантюристам: Нойхоф, Бонневаль, Кантакузино, Тараканова, герцогиня де Кингстон, шевалье д’Эон, Штефан Занович, Фридрих фон дер Тренк тайно или явно пользовались нашей поддержкой. К слову, это мы пристроили старого и уставшего от жизни Казанову в Духцовский дворец к Вальдштейну. Нас влекло к тому, что казалось сверхъестественным: зеркало Сен-Жермена, сосуды Калиостро и Месмера, странности Сведенборга и Шрепфера. И у нас, у тех, кто уже ни во что не верил, они вызывали безусловное доверие. Мы внимательно следили за трудами Шееле и Лавуазье. И постепенно подружились почти со всеми, чьи имена не могли остаться неотмеченными в истории человечества. Мы обменивались посланиями и зачастую отклонялись от основного пути, чтобы заглянуть к Буффону в Монбар или к Вольтеру в Ферне, продлевали очаровательные остановки у Годица, в его силезской Аркадии в Россвальде, приумножали свиту императрицы в Тавриде, предавались безумию карнавала в Венеции и, также среди масок, в другой, Северной Венеции
[16]
[Речь идет о Стокгольме.]
, на наших руках умирал король, застреленный Анкарстремом. Было предначертано, чтобы самый прекрасный из веков встретил свой закат, окрашенный кровью, и когда несколько месяцев спустя мы увидели проносимую на пике среди мелькающих тут и там фригийских колпаков голову мадам де Ламбаль, поняв, что наше время уходит и вскоре будет уничтожено и падет в прах всё, что было дорого нам в этом мире, мы спрятали свои лица и исчезли навсегда.
– Оставьте уже ваши финтифанты, – прервал нас заскучавший Пиргу, – давайте уже поговорим о женщинах!