Страница 13 из 40
. Печальная слава пережила человека, запятнанного кровью. Вопреки слухам, которые ходили об этом пришлом незнакомце – что он не раскрывает своего истинного низкого происхождения, внешние и духовные признаки говорили о благородном, но вырождающемся роде: гордая осанка и благородная внешность, высокомерие, упрямство и жестокость, лень, отвращение к жизни, жажда мести и сила ненависти. Эти признаки перешли к наследникам этой фамилии, которые, если бы они избежали взаимной вражды и внутренних конфликтов, могли бы еще просуществовать как могущественный и прославленный род. Утверждение того, что румынская земля не была к ним благосклонна, не было лишено оснований. Тем не менее не только враждебность судьбы помешала им достичь той вершины, к которой вели драгоценные дары ума, но и безумство их страстной и упрямой натуры, терзаемой враждой. Они были ненасытны в своем стремлении к знанию, приятны в разговоре и искусны в письме, умны и способны, но непоследовательны в своих действиях, со странностями и капризами, каждый из них носил в себе семя самоуничтожения и гибели. И если кто-то задумается о судьбе Пашадиа-Мэгурянов, то скажет, что на их род наложено черное проклятие, которое неумолимо ведет к угасанию, подвергая его членов самым тяжелым испытаниям. Вырванный с корнями и пересаженный на чужую землю, старый, потрепанный бурей ствол горестно стряхнул с себя последние листья. Армаш, мучитель и убийца, скоропостижно умер от яда, и говорят, от рук своих же. Еще один, сердар, угрюмый охотник, провел почти всю жизнь в лесу Влэсиа и, обвиненный в разбойничестве на большой дороге и чеканке фальшивых денег, исчез навсегда, и с тех пор судьба его была неизвестна. Его сын, отец моего друга, не заслуживающий уважения нерадивый батюшка, игрок, повеса и пьяница, промотал все свое наследство и умер в припадке безумия. Рано закончил свою жизнь и его двоюродный брат, поэт. А из девушек единственная, кто дошла до венчания, погибла в первую брачную ночь: ее волосы случайно загорелись от свечи, и она сгорела заживо. Женщины, стоящие у истоков этих проклятий, – угрюмая и сварливая гречанка, которая из зарослей померанцевых деревьев и лайма, сцепив зубы, хрипло выплеснула из себя всю ненависть; неукротимая и отважная сербка, которая на смертном одре выплюнула святое причастное вино в бороду священнику и умерла, проклиная своих детей; коварная и двуличная брашовянка, разъедаемая изнутри нехорошей опухолью, – возможно, они отравили еще сильнее эту больную кровь, увеличили ее роковое наследство раковых болезней и немощей, но одновременно сделали более острым ум тех, кто потом родился, и тот неплодородный ум, по всей видимости тоже нездоровый, который достиг высочайшей степени проницательности у последнего отпрыска. В нем обитали неупокоенные души предков, мерцая в мрачном взгляде, усмехаясь в зловещей улыбке; они мешали его возвышению, препятствовали его достойному уходу, нарушая чудесное равновесие талантов, и только он знал, сколько раз ему приходилось проявлять всё свое самообладание в борьбе еще более изнурительной, чем с внешними врагами, и из которой, в конце концов, он не смог выйти победителем. Однажды, в день судьбоносного выбора, он позволил им частично вернуть свои права, сам поднял плотину и погрузился в глубокое распутство, до самого дна. Но я чувствую себя обязанным сказать это снова: это падение ни на мгновение не подорвало его репутацию, ибо, если вечером патриций спускался в Субуру, он не переодевался и не снимал с себя атрибуты правящего класса, оставаясь столь же величественным в пороке, как и в добродетели. Однако тогда с Пашадиа происходило что-то странное и неестественное: постепенно его существование погружалось в какое-то непонятное оцепенение, и тот, кого Пиргу легко, без сопротивления тащил за собой, уже не казался самим Пашадиа, а лишь его телом, в котором продолжал жить лишь его взгляд, всё более мрачный и мутный, выдававший, казалось, его мучительную внутреннюю боль. Будь его воля, он бы всю ночь напролет сидел, не произнося ни слова, куря сигарету за сигаретой, выпивая бокал за бокалом. Но я знал, как вернуть его к жизни. Человек вдруг оживал, глаза прояснялись, на его холодном, потухшем лице появлялась грустная улыбка. Я заводил речь о чем-нибудь, что связывало его с минувшими днями, о чем-то из давних времен. Я знал, что видение прошлого, в которое он погружался с такой страстью, было единственным, что могло его расшевелить; он говорил о прошлом с загадочной сосредоточенностью; вера в то, что его темная древняя душа когда-то имела другие воплощения, была его единственным заблуждением, которое он позволял себе, его единственной слабостью и единственным утешением. И эти видения были настолько яркими и убедительными, что они сразу же передавалось и нам – мне и Пантази. Тогда начинались новые удивительные путешествия, путешествия в минувшие века. Часто мы возвращались к путешествиям, которые были нам особенно дороги и вызывали у нас чувство ностальгии по восемнадцатому веку.