Страница 55 из 65
Наступили последние дни в Терезиенштадте. Вскоре нас поместят в лагерь для перемещенных лиц. И тогда нужно будет окончательно решить, куда хотим отправиться.
Однажды вечером мы снова сидели на нашей скамейке, когда Адольф спросил:
– Ты можешь представить себе жизнь со мной?
Он хотел жениться на мне. Женитьба означала влюбленность – так я всегда думала. Влюблена я была в Филиппа Левина. Влюблена настолько, что не могла уснуть, была счастливой и несчастной одновременно. Теперь я не была ни счастливой, ни несчастной. Просто застыла. Была ли я влюблена в Адольфа? Мне все еще требовалось время, чтобы признаться себе в подобных чувствах, чтобы снова стать человеком. Чувства были для меня связаны лишь с болью, с воспоминаниями.
Адольф чувствовал то же самое. Возможно, эта боль сделала нас друг к другу ближе, чем любовь. Мы вместе пережили освобождение.
Мы стремились к жизни, к нормальной жизни. Хотели работать, что-то создавать. Снова хотели ощущать безопасность, защищенность, все то, что потеряли. Я хотела попытаться восстановить потерянное вместе с Адольфом.
И сказала «да». Он подарил мне обручальное кольцо своего отца. Обручальные кольца – единственные драгоценные украшения, которыми можно было владеть в Терезиенштадте. Адольф носил кольцо постоянно и таким образом сохранил его на протяжении всего пребывания в лагере. Я надела кольцо. И больше никогда не сниму.
– Я хочу жениться как можно скорее, – сказал Адольф. – Еще здесь. Хочу уехать из Терезиенштадта с тобой, мы будем как муж и жена.
26 июня, ровно за день до того, как последний раввин покинул Терезиенштадт, нас обвенчали по еврейскому обряду.
Церемонию провел раввин Нойхаус. Вместо хупы четверо наших друзей держали над нами талит в качестве свадебного балдахина. Вина не было, так что Арнольд вручил нам бутылку бренди, которую «освободил» во время одного из набегов на окрестности. К сожалению, сам он не смог прийти на свадьбу, потому что снова заболел. Вместо этого одолжил собственные брюки Адольфу, брюки которого были уже сильно изношены, и пояс. Свадебное платье я сшила сама за последние несколько дней – из той самой оранжево-белой ткани в горошек.
Традиционно на еврейской свадьбе жених должен разбить стакан. Поскольку стакана не было, мы завернули старую фарфоровую чашку в кусок ткани. Адольф наступил, и та раскололась на множество осколков. Один из них я сохранила до сегодняшнего дня.
В конце церемонии нам вручили рукописное свидетельство о браке на арамейском языке с указанием наших еврейских имен.
«Хана бат Гитель» – «Ханна, дочь Гитель». Гитель – еврейское имя моей матери. В самом низу кетубы – оттиск гербовой печати, лагерный штемпель Терезиенштадта.
После церемонии мы пригласили друзей на кофе и торт. Большой торт приготовила госпожа Блау, начальница Адольфа по кухне. Большинство друзей подарили нам стихи. От Евы, женщины, рядом с которой я сидела на работе со слюдой, получили цветы. Оказалось, Адольф знал Еву еще по Берлину, когда оба работали в еврейской общине. Ева тоже была защищена работой со слюдой, ее не депортировали. Цветы она обнаружила на лужайке на окраине Терезиенштадта, в ранее запрещенной части, там, где город граничил с полями и пастбищами для коров. Цветы, по ее словам, с риском для жизни протащила между ног пасущихся коров. «Чтобы у вас был свадебный букет». Она и не знала, как называются такие цветы, и поэтому мы называли их просто «коровьими цветами».
После свадьбы нашли общую комнату в доме, где у меня был чулан. Нам всегда было ясно, что мы станем жить вместе только после свадьбы. Не хотелось быть одной из многих парочек, которые нашли друг друга в Терезиенштадте, а затем расстались. Хотелось начать новую жизнь, с самого начала.
Комната только для нас! Мы пытались быть как можно более нормальными в этой по-прежнему абсурдной ситуации. Мы были супружеской парой. Ходили на работу каждый день – причин не делать этого не было. По вечерам забирали еду из кухни. Между тем Терезиенштадт был полупустым, но повседневная жизнь продолжалась. Мы ждали, когда нас увезут. А до тех пор просто действовали как раньше.
30 июня, через четыре дня после нашей свадьбы, Адольф получил телеграмму от сестры Ильзе из Америки. Она пришла с военной почтой и была адресована властям Терезиенштадта с просьбой разыскать Адольфа. Как мы узнали позже, Ильзе каждый день просматривала газеты, где публиковались списки выживших. Однажды она наткнулась на имя Адольфа в немецкоязычной газете «Нью-Йоркер цайтунг».
В тот момент, когда он держал телеграмму в руках, изменилось все. То, что он нашел сестру, подарило ему новую цель в жизни. Мать спасти не смог, и это мучило его каждый день. А теперь снова появилась надежда. У него все еще была семья.
Для Адольфа все стало совершенно ясно. Он твердо решил эмигрировать.
Он больше не хотел жить среди людей, которые убили его мать.
Я так уверена не была. Я знала, что поеду с Адольфом куда угодно. Однако по собственной воле никогда не выбрала бы Америку. По крайней мере, не так быстро. Втайне я думала, как бы выглядело возвращение в Берлин. Осознанным размышлением это не назовешь. Мне просто казалось странным, что я больше никогда не увижу свой город, свою родину. Когда я узнала, что знакомая возвращается в Берлин, я дала ей письмо. Оно было адресовано Кемплерам, Фазаненштрассе, 70. Я надеялась, что они все еще там. Это была осторожная попытка восстановить связь с Берлином – и с людьми, которые так много сделали для меня.
Теплым летним днем в начале июля мы выехали из Терезиенштадта – в вагонах для скота. На этот раз они должны были отвезти нас на свободу. Нас не беспокоило, что это вагоны для скота. Мы думали, что все могло быть только лучше.
Немного вещей, которые у нас остались, погрузили. Взяла я и велосипед. Потом мы сели в вагоны. Двери закрыли, и мы двинулись с вокзала со скоростью пешехода. Я радовалась, что ничего не видно. Это было ненастоящее прощание. Не хотелось испытывать никаких чувств. Просто смотреть вперед. Одна глава закончилась, вот и все. Новая глава началась.
На полу вагонов были разложены матрасы, на которых мы могли сидеть. В нашем вагоне были наш друг Курт и другие, кого мы знали. В какой-то момент мы обнаружили, что двери не заперты. Мы раздвинули щель пошире и выглядывали наружу.
Мы видели, как мимо пролетали деревья, луга и поля, чувствовали воздушный поток. Пахло сеном и летом.
– Вот это разница! – заметил Курт. – Прямо удовольствие в отличие от наших предыдущих поездок в вагоне для скота!