Страница 53 из 65
Плыви или тони: новая жизнь
Мы стоим там и наблюдаем за колоннами, которые без остановки проезжают мимо нас в течение нескольких часов. Некоторые красноармейцы улыбаются. Мы улыбаемся в ответ. Мы потрясены их видом, потому что они почти такие же оборванцы, как и мы. Вряд ли есть две одинаковые формы, все как-то собрано из частей униформы и где-то найденной одежды. Вся она покрыта грязью. Мужчины и женщины почти не отличаются друг от друга. Изношенные грузовики грохочут по дороге, усталые лошади тянут тяжелые телеги. Есть и солдаты на лошадях. Они раскачиваются в седле и опрокидываются от усталости. Так много разных лиц. Все измучены до смерти, они давно в пути. До Праги осталось всего несколько километров. Они хотят добраться туда на празднование Победы. Победа. Когда мы видим, как мимо проходит победоносная Красная армия, мы спрашиваем себя: как могла такая армия, как могли эти усталые и оборванные люди победить могущественных немцев?
Пребывание в Терезиенштадте я воспринимала словно сквозь завесу. Теперь я освобождена – и это тоже показалось нереальным. Мы стояли у ворот, не в силах двигаться, неспособные что-либо сделать.
Мы не могли оторваться от открытых ворот и от вида проходящих войск. Не хотелось ничего пропустить. Даже еда больше не имела значения. Мы не испытывали голода.
Иногда кто-нибудь бросал нам что-то из грузовика – сигарету или немного хлеба, у них самих было не много. Мы не заметили, как наступил вечер. Никто не хотел идти спать. В какой-то момент я почувствовала, что колени подгибаются. Я больше не могла стоять. Нехотя я решила полежать хотя бы пару часов, поэтому вернулась в казарму и улеглась на койку. А сон не приходил. Только сейчас, лежа на жестких досках и снова почувствовав свое тело, я постепенно поняла: это реальность. Все закончилось.
Немного позже я встала и пошла к воротам. Была середина ночи. Тем не менее я оказалась не одна, там оставалось едва ли меньше жителей Терезиенштадта, чем днем. Войска все еще двигались к Праге, без перерыва. Они когда-нибудь спали?
На следующий день я вышла из казармы. Многие уже покинули лагерь – просто ушли. Появилось много свободных комнат, и мне уже не нужно было спать в огромном зале на деревянной койке.
Я бродила по улицам и домам. Наконец нашла что-то вроде чулана, который кто-то отгородил себе в коридоре мешками для картофеля. За ними стояла кровать, перед ней – место для столика и стула. Я убрала постель и нашла маленький ящик, который поставила рядом в качестве комода. Первый раз в жизни, с тех пор как я оказалась в лагере, у меня была своя комната, даже если это всего лишь примитивный чулан. Был даже электрический свет: голой лампочки, свисавшей в коридоре со шнура на потолке, оказалось достаточно, чтобы осветить мою комнатку.
Адольф все еще работал на кухне. Теперь, после освобождения, знаменитые «бухты» стали выпекаться чаще, чем раньше.
Один из первых дней, которые я провела в новом жилище, был таким днем пирожков. Рано утром, пока я еще спала, Адольф отправился на кухню и помог при выпечке. Когда тесто было готово и поставлено в угол, чтобы поднялось, он взял маленький кусочек и отнес мне. Положил тесто в мисочку, которая стояла у меня на столе, и снова ушел.
Когда я проснулась два часа спустя, в моем чуланчике чудесно пахло дрожжами. Я встала, подбежала к столу и увидела, что тесто вылезает миски. Я быстро замесила его снова, придала форму длинных батончиков и отнесла в одну из кухонь для выпекания. Час спустя у меня было несколько батончиков белого хлеба – после нескольких месяцев, в течение которых я ела только твердый лагерный хлеб грубого помола. Один из них я отнесла Арнольду Киршбергу, который тем временем все-таки заразился брюшным тифом. Я была уверена, что хлеб помог бы ему выздороветь.
После того как Красная армия прошла мимо, снова настала тишина. Мы ждали, что будет дальше. Терезиенштадт походил на сцену: одни уходили, другие приходили. Там остались только мы, ожидая и наблюдая.
Внезапно появилось множество врачей и медсестер. Первое, что они сделали, – попытались взять брюшной тиф под контроль. Больных перенесли в бараки за пределами лагеря, чтобы эпидемия не распространилась еще дальше. Затем начали срывать с кроватей все соломенные тюфяки, выбрасывать их во дворы и на улицы и складывать в большие кучи, которые затем поджигали. По всему Терезиенштадту горели костры. Грузовики привозили свежую солому, новые одеяла и подушки. Все кровати, всю мебель и деревянные предметы опрыскали дезинфицирующим средством. Наконец-то в лагерь поступили подходящие лекарства.
У каждого, в том числе и у меня, теперь был кусок мыла и тюбик зубной пасты. Впервые за несколько месяцев я смогла вымыться с настоящим мылом и как следует почистить зубы.
Мы видели, как в лагерь въезжали тяжелые грузовики, советские грузовики. Они останавливались у склада с провизией и у всех кухонь и выгружали ящики и мешки. Прошел слух, что они разграбили пункты снабжения вермахта и теперь привозили продукты к нам в лагерь. В мешках и ящиках был в основном рис. С этого времени мы начали получать рис утром, на обед и на ужин. Сестры кормили больных с ложки, чтобы те внезапно не умерли из-за обильной пищи после многолетнего недоедания.
Я тоже поела досыта впервые за много месяцев. Нам давали хороший картофель, незамороженный, и овощи, которые не подгнили и не воняли. Супы были густыми и питательными. Был хлеб, настоящий, с настоящим сливочным маслом! Вещи, которые мы не видели годами.
В то, что произошло потом, верилось с трудом. Люди пришли в лагерь – не врачи, не сестры, не солдаты, совершенно обычные люди из деревень вокруг Терезиенштадта. Они носили свастику на куртках, как мы – звезду, только на спине и намного больше. Это были немцы. Они начали подметать улицы. Опорожняли уборные. Под присмотром русских их заставляли выполнять всю ту грязную и тяжелую работу, которую до сих пор делали мы.
Только в этот момент я поняла, что свободна.
Моя первая мысль: да, Бог существует.
Момент, которого я так долго ждала, пришел. Однако будущее не показалось мне яснее, чем раньше.
Лагерь начал пустеть, но я все еще была там. И Адольф со мной. Вокруг нас было много движения, все больше и больше людей уходило. Чехи, прибывшие с последними транспортами и многие из которых имели в Праге или ее окрестностях супругов-христиан, сразу же уехали домой с русскими войсками. Некоторые отправились в путь самостоятельно. Голландских евреев забрали автобусы.
Я не спешила. Мне нужно было привыкнуть к свободе.