Страница 45 из 65
Слюда была мягким камнем. Она состояла из нескольких слоев, похожих на сланец. Перед нами разложены большие куски. Камень блестел, слои отделялись друг от друга тонкими светлыми линиями. Нужно было аккуратно поместить нож в правильном месте, чтобы получить тонкие слои как можно большего размера и меньшей толщины. Они использовались в промышленности в качестве изоляционного материала. Большие слои, которые требовали от нас надзиратели, сделать было тяжело, поскольку камень легко крошился. В металлические ящики нужно было рассортировать готовые слои слюды по размеру. В конце дня контролировались итоги работы.
Слева от меня сидела женщина лет пятидесяти, очень неуклюжая. Мы не сказали друг другу ни слова, но я сразу заметила, что у нее две левые руки. Мне было ее жаль. У нее все время выскальзывал нож или слюдяные пластинки рассыпались. Я быстро поняла, как действовать, и «засияла». Чтобы женщина рядом со мной могла выполнять норму и оставляла не так много брака, я помогала. Всякий раз, доделав два своих куска, я брала один ее и разбирала на слои.
– Спасибо, – шептала она.
Я поняла, что можно общаться, если просто шептать и делать длинные паузы – тогда это было незаметно. Всякий раз, когда одна из чешских надзирательниц приближалась к нам или смотрела на нас, мы замолкали и опускали головы. Все так делали.
– Как тебя зовут? – прошептала женщина.
– Марго. Я из Берлина.
– Ева. Тоже из Берлина.
Через некоторое время я узнала, что она была учительницей иврита и английского. После того как ей пришлось уволиться с этой работы, она устроилась в еврейскую общину. Благодаря этой должности удалось приехать в Терезиенштадт, вместо того чтобы быть внесенной в список депортируемых на восток. Она смогла взять с собой пожилую подругу, которая была для нее как мать. Этой подруге, госпоже Маркус, было за семьдесят, и Ева заботилась о ней.
В Берлине я никогда не видела Еву. Теперь мы обе сидели здесь и работали со слюдой.
Было тяжело, но все хотели остаться здесь. Никто из нас не мог рисковать потерять свое место или навлечь на себя гнев надзирателей.
Мы работали в дневную и ночную смены.
После каждой смены продукция взвешивалась. Результат вносился в книги. Каждое утро приходил эсэсовец и приказывал показать их.
Однажды утром это случилось. Я проспала. Было почти удивительно, что все мы вообще могли просыпаться каждое утро в нужное время, чтобы вовремя являться на работу. Не было ни часов, ни будильников. Нам просто нужно было просыпаться вовремя.
До сих пор мне всегда это удавалось, до того дня. Я проснулась – и было светло. Я вскочила, схватила пропуск и направилась в путь. Может, еще был шанс хоть что-то спасти. Мне нужно было как можно скорее оказаться в бараке.
На выходе из лагеря меня осмотрели, забрали пропуск. Последнюю часть пути я почти бежала. Совсем запыхавшись, добралась до места, прошла через ряды молчавших женщин на свое место, взяла нож и кусок слюды и начала работу. Надзирательница заметила меня. Она ничего не сказала. По взгляду было видно, что должно еще что-то произойти.
Я отсутствовала во время утренней проверки.
– Они наверняка заберут тебя на допрос, – прошептала женщина справа от меня.
Действительно, вскоре появилась контролерша и встала позади меня.
– Вставай. Быстро.
Она передала меня эсэсовцу, который ждал у выхода из нашего барака. Тот провел меня в контору.
Другой эсэсовец сидел, откинувшись на спинку стула у письменного стола, и расслабленно раскачивался взад и вперед. Перед ним лежала книга с отчетностью. Человек, который привел меня, небрежно прислонился к дверному косяку. Оба притворились, будто меня вообще там нет. Я стояла посреди комнаты, не двигаясь. Вдруг, как по команде, оба уставились на меня.
Осмотрели сверху донизу. Человек за столом наклонился:
– Ты опоздала! Ты знаешь, что это означает. Это саботаж!
Я не пошевелилась.
– И ты знаешь, что получают за саботаж! – взревел он.
Это продолжалось и продолжалось. Я смотрела в пол. Это конец. Они включат меня в список подлежащих депортации. Или сразу посадят в тюрьму, в «Маленькую Крепость», из которого никто не возвращался.
Потом стало тихо. Я все еще стояла там, в том же положении, что и раньше. Эсэсовец постучал карандашом по столу, затем снова и снова. Я чувствовала, что сердце бьется в том же ритме. Едва удавалось держаться на ногах, я не знала, стоит ли все еще за спиной другой, видела только, как кончик карандаша постукивает по поверхности стола. В конце концов эсэсовец бросил карандаш на стол. Я съежилась.
– Если бы ты не работала так хорошо со слюдой, сейчас ты была бы уже в следующем эшелоне на восток.
Меня отпустили. Когда я возвращалась в барак, за мной следили сотни взглядов. Я взяла свой нож и продолжила работать. Никто не сказал ни слова. Большинство женщин смотрели на меня с сочувствием, некоторые, казалось, испытывали облегчение, что это их не затронуло, но никто не сказал ничего и не попытался утешить. Будто мое несчастье могло отразиться на других. Эсэсовцы обратили на меня внимание. До сих пор я была только одной из сотен. Теперь оказалась словно заклейменной.
На следующий день я снова пошла на работу. Ничего не происходило. Никто не пришел за мной. Никто не звал по фамилии. Только с того дня меня всегда сопровождала мысль: сдержит ли эсэсовец слово?
Потом в Терезиенштадте сняли фильм, пропагандистский. Надо было показать миру, в каких якобы хороших условиях живут евреи. Конечно, эти условия нужно было сначала инсценировать. Началась большая акция по благоустройству. Уже в июне обставили несколько комнат для визита делегации Красного Креста, а самые важные улицы привели в порядок. Некоторые фасады перекрасили, а в одном из бараков для престарелых двухъярусные кровати заменили простыми. Когда прибыла делегация, продемонстрировали только эти части лагеря. За отремонтированными фасадами все выглядело так же, как и прежде.
Перед посещением Красного Креста в Терезиенштадте было так многолюдно, как никогда раньше. Теснота, грязь, множество голодающих людей не вписывались в картину образцового лагеря, которую хотел представить Эйхман. Для того чтобы делегация не узнала об истинном положении дел, за месяцы, предшествовавшие визиту, организовали бесчисленное количество перевозок в лагеря смерти, чтобы Терезиенштадт хотя бы немного опустел. Так что Красный Крест косвенно способствовал своим посещением депортации и смерти тысяч людей.