Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 65

– Наряд на работы. Строить бараки. В каком-то внешнем лагере, где-то в Германии.

– Внешний лагерь?

Это звучало не так безнадежно, как транспорт на восток.

– Чуть больше года назад туда уже доставили несколько сотен мужчин. Больше о них никто ничего не слышал. Говорят, проект Эйхмана.

Я была не в состоянии что-либо сказать. Вспомнился отец. Когда я видела его в последний раз, тоже молчала и не могла как следует попрощаться. В прошлом остались многие: мать, брат, подруга Гретхен. Я ни с кем не смогла попрощаться.

Блоха тоже молчал. Затем встал.

– Я назвал тебя своей невестой, чтобы ты получала посылки для меня.

Вот и все.

Мы едва попрощались, будто просто до завтра, до следующей недели, а потом я почувствовала, что Блоха что-то сунул мне в руку. Когда он прошел по коридору и свернул за угол, я посмотрела, что это: фотография.

На ней он изображен в профиль, светлые волосы зачесаны назад, в элегантном сером костюме. Фотография сохранилась у меня до сих пор.

После отъезда Блохи я продолжала получать посылки, предназначенные для него. Так действовала система в Терезиенштадте. Нам постоянно угрожали депортацией и смертью, но бюрократия действовала безукоризненно. Поскольку на бумаге было написано, что посылки для Блохи должны передаваться мне, я их получала, даже если вокруг люди почти умирали с голоду.

Но в какой-то момент посылки прекратились. Может, подруга узнала, что Блоха больше не в Терезиенштадте, и отправляла посылки в другое место. Что могло случиться с ним, думать не хотелось.

Я полностью подчинялась лагерной рутине, как и все. Для этого просто нужно иметь голову на плечах. Все было сосредоточено на еде, сне и работе, и все, что с этим связано, стало борьбой. Все сводилось к одному: пережить день.

По ночам я особенно страдала от клопов, которыми кишели деревянные кровати и соломенные тюфяки. Это была моя вторая встреча с паразитами.

Когда я скрывалась, мне еще удавалось убегать от клопов. Здесь же они были повсюду. Бесполезно ловить их по отдельности и давить. Их было слишком много, они ползли из постели в постель, от человека к человеку, заползали в волосы, ползали по лицу, скапливались под коленями и подмышками. Был только один способ сбежать от них: закрыть глаза и игнорировать. Я с трудом боролась с желанием чесаться и давить насекомых. Каждую ночь проходило несколько часов, пока удавалось заснуть, а потом я снова пугалась и просыпалась, поскольку что-то пробежало по лицу. Утром на соломе и досках было полно пятен крови – крови клопов и моей собственной.

Однако их я боялась меньше, чем голода. Утром нам давали лишь чашку водянистого заменителя кофе, ужасного на вкус, а еще каждые три дня кусок хлеба, немного маргарина и пакетик сахара. На обед – две или три полусгнившие картофелины с ложкой кашеобразной муки сверху. Вечером – водянистый суп, в котором, если повезет, плавало несколько кусочков моркови. Гораздо реже давали «бухты» (пирожки со сладкой начинкой) – белые четырехугольные булочки из муки, воды и дрожжей, с каплей темной массы сверху, приготовленной из заменителя кофе и сахара, по-видимому, изображавшей шоколад.

У нас было слишком мало всего, чтобы жить, и слишком много, чтобы умереть. В конце концов, в Терезиенштадте была медицинская помощь, но настолько примитивная, что люди хоть и не умирали, никогда по-настоящему не исцелялись.

Я была не больна и не здорова. Все чувствовали себя так же. Это состояние довольно точно описывает прозябание в лагере. В теле больше не осталось сил сопротивляться малейшему насморку.

Простуды переходили в воспаления легких. Из-за голода, грязи и паразитов кожа покрывалась сыпью и фурункулами. В госпитале эти болезни лечили самыми простыми методами. Не было ни лекарств, ни инструментов, ни надлежащих материалов для перевязки.

Я заболела тонзиллитом. Снова и снова приходилось отправляться в больницу, чтобы мне вскрыли миндалины. Больше они ничего не могли сделать. Вскрывала сестра голыми руками и скальпелем, который выглядел не очень стерильно. Было чертовски больно. После этого лечения воспаление каждый раз уменьшалось на некоторое время, но постоянно возникало снова.

В это время я часто сидела в комнате ожидания госпиталя. Иногда там сидела и девушка, которая привлекла мое внимание, потому что была очень красивой: темные шелковистые гладкие волосы и нежное бледное лицо. Когда мы впервые сидели вместе в комнате ожидания, я украдкой смотрела на нее. Заговорить не осмеливалась.

В какой-то момент ее вызвали в один из процедурных кабинетов. Она встала и направилась к двери. Теперь было видно, что с ней не так: красивая девушка прихрамывала. Одна из ног сгибалась от бедра при каждом шаге.

С удовольствием поговорила бы с ней, но не сделала этого. Я уже заразилась всеобщей летаргией вокруг.

Тем временем я потеряла работу в пошивочной мастерской, и Герхард Кон нашел мне новую:

– Они построили бараки за городом для производства военного назначения. Вот туда и отправишься.

Мне не хотелось уходить из пошивочной мастерской. Эта работа имела хоть какое-то отношение к моей прошлой жизни.

– Что там надо делать?

– Расслаивать слюду. У тебя ловкие руки. Для них это очень важно. Так быстро они это производство не распустят.

В первый рабочий день «на слюде» я впервые с момента моего приезда в крепость Терезиенштадт вышла оттуда с группой женщин.

Нам выдали пропуск, поскольку бараки находились за пределами города-крепости.

Барак, где предстояло работать, был огромен. Сотни женщин сидели там, на узких деревянных скамьях, за бесконечно длинными рядами столов. У каждой в руке нож, а перед ней – металлический ящик с отделениями разного размера. Рядом – груда серых блестящих каменных плит.

В бараке царила мертвая тишина. Никто не говорил. Либо не разрешалось, либо были слишком заняты тем, что разделяли каменные плиты на тончайшие слои. Это жутко: сотни женщин, и не слышно ни звука, кроме шума ножей, царапающих шероховатую поверхность камней.

Мне назначили место.