Страница 18 из 65
«Зачем тебе в Шанхай?»: Закрывается последняя дверь
Пансион Мандовски закрылся. Они нашли способ эмигрировать в Австралию. Мы переехали со всей мебелью к бабушке Адели. Дед Вильгельм умер в конце 1938 года, и Адель жила теперь на Нойе Грюнштрассе с нашей двоюродной сестрой Анни.
С января 1939 года все евреи были обязаны указывать дополнительное имя «Сара» или «Израиль» в документах, удостоверяющих личность. Требовалось самим подать заявку на это изменение и заплатить госпошлину. Нацистская бюрократия четко регламентировала экспроприацию. Картины, золото, серебро и драгоценности конфисковали, но мы получили за это небольшую компенсацию, смехотворно маленькую, зато именно такую, чтобы сохранялось хоть какое-то подобие порядка.
Последних еврейских врачей, фармацевтов и юристов лишали лицензий. Последние еврейские художники исчезали из общественной культурной жизни.
Когда мы болели, мы могли обратиться только к еврейскому врачу или в еврейскую больницу. Еврейские туристические агентства организовывали выезд только еврейских эмигрантов. Возник параллельный еврейский мир, существовавший полностью отдельно от окружавшего его нееврейского общества. Мы почти не имели дела с неевреями, неевреи почти не имели дела с нами.
Нам не разрешали покидать страну, но и жить здесь не давали. Все это вызывало в нас лишь еще большее желание отвлечься, хотелось немного музыки или сходить вечером в кино. Только нас больше не пускали в обычные театры. Мы не могли посещать кинотеатры или оперу. Наши радиоприемники конфисковали.
Уже в 1933 году была создана Ассоциация культуры немецких евреев (Культурбунд). Актеры, певцы и музыканты, художники по декорациям и костюмам, исчезнувшие с официальных сцен, объединились, чтобы создавать театральные и оперные представления, концерты и чтения для берлинских евреев. До 1938 года аналогичные организации существовали и в других городах. Но после Хрустальной ночи оставался только берлинский Культурбунд, который находился под постоянным наблюдением и контролем гестапо.
Еще до отъезда отец сказал мне, что Культурбунд планирует в конце лета 1939 года постановку оперетты «Графиня Марица». Искали статистов, и отец нашел мне там место, после того как салон Розы Ланг-Натансон вынудили закрыться в 1938 году. Это последнее, что он сделал для меня, перед тем как навсегда покинуть Берлин. Несколько недель спустя я отправилась в контору Культурбунда и представилась. В тот день началась совершенно новая жизнь. Нереальная, разделенная на две части, потому что, когда я приходила на репетиции в театр, казалось, будто я попадаю в другой мир.
Я стояла на сцене! Я была лишь статисткой, не нужно было ничего говорить, но это настоящая сцена, и я испытывала тот же страх перед ней, что и актеры впереди у рампы, когда наконец состоялась премьера «Графини Марицы». Меня слепил тот же свет прожекторов, так что пришлось изо всех сил стараться не моргать, и я услышала те же аплодисменты, что и актеры. Вот какой момент был всегда самым прекрасным и худшим: когда начались аплодисменты и упал занавес. Точно так же, как и люди в зрительном зале, я на несколько часов забыла о происходящем вне театра. Лишь после того, как занавес упал в последний раз, все было позади.
Находясь в театре, я чувствовала себя в безопасности. В это время мне удавалось отключиться от всего. В Культурбунде я проводила максимум времени. Только когда наступал поздний вечер, мне приходило в голову, что нужно быстро вернуться домой до наступления комендантского часа для евреев.
Вскоре мне исполнилось восемнадцать лет, и я принадлежала к первому поколению еврейской молодежи, для которой почти не существовало удовольствий – по крайней мере, тех, которые разрешалось проводить публично. По ночам царил комендантский час. Почти каждый день вводились новые ограничения: посещение купален и парков, общественных мест – хотя это давно было «запрещено для евреев». Нам не разрешалось ходить на танцы и в бассейн. Целое поколение не могло прожить свою молодость во всей полноте.
В сентябре занавес упал в последний раз. «Графиня Марица» закончилась. Началась война.
Для нас эта война означала, прежде всего, что наш театр был закрыт. В небольшом зале, который нам выделили, было недостаточно места для оперных спектаклей с оркестром. С того момента можно было только ставить спектакли, устраивать чтения и кинопоказы, давать концерты камерной музыки. Пока вермахт входил в Польшу, мы репетировали «Укрощение строптивой». Небольшие роли распределили, когда я стояла где-то на заднем плане. И внезапно услышала свое имя.
– Марго!
– Да?
Я протиснулась вперед.
– У тебя красивые ноги, – сказал режиссер Фриц Фистен, – ты играешь пажа!
Так я получила свою первую настоящую роль, и прежде всего благодаря тому обстоятельству, что мои ноги хорошо смотрелись в обтягивающих брюках.
Нас становилось все меньше и меньше: актеров, техников сцены и публики.
Вместе с людьми постепенно исчезала и причина, по которой мы существовали. Почти ни дня не проходило без прощаний. Денег стало мало, поскольку Культурбунд финансировался за счет членских взносов, а члены ассоциации постепенно отправлялись в эмиграцию.
В начале 1940 года нас покинула и костюмерша. К этому моменту у нас уже не было средств на изготовление новых костюмов для каждой постановки, мы больше не получали ткани. Так что пришлось постоянно переделывать и приспосабливать заново костюмы из реквизита.
Художница по костюмам Ханна Литтен знала, что я квалифицированная портниха, и мне досталось второе место в Культурбунде. Днем я сидела за швейной машинкой в комнате с реквизитом между горами старых костюмов: шила, меняла, подгоняла. Что не успевала закончить, брала домой.
В этот период мне часто приходилось бывать в администрации Культурбунда и просить деньги, если понадобится рулон швейных ниток или банка булавок. Председатель правления Адольф Фридлендер контролировал каждый грош. Он мне не особенно нравился. Ему было чуть за тридцать, однако мне он казался гораздо старше. Господин Фридлендер был худощавым, почти тощим и носил очки. На его костюмах были самые резкие складки, какие я когда-либо видела, и каждый из его тонких приглаженных волос мышиного цвета дисциплинированно прилегал к узкой голове с помощью бриллиантина. Я считала его высокомерным и спесивым, ведь он, очевидно, считал ниже своего достоинства произносить в разговоре со мной больше слов, чем необходимо.