Страница 46 из 256
– Довольно! – Отец схватил меня за плечи, напугав. – Я теряю жену. Неужели моему ребенку тоже так необходимо готовиться к могиле? – Он оттолкнул меня и удержал на расстоянии вытянутой руки. – Твой гонец вернулся во Фтию. Он все нам рассказал. Принести отказ Тиндарея тебе он оказался не в состоянии.
– Отказ?
– Не нужно так удивляться. Даже боги не могут удовлетворить всех своих прихотей.
Отец переключил внимание на маму, еще глубже погрузившуюся в подушки.
Она закашлялась и попыталась улыбнуться. В уголках ее рта виднелась кровь.
– Поцелуй меня, милый Ахиллес. Поговорим… когда я проснусь. Пелей, неси Хироново снадобье.
Все, что я любил и чем жил, от меня ускользало. Кончиком пальца я вытер алые капельки с маминого рта и поцеловал ее губы. Прижался щекой к ее тощей груди, осторожно, опасаясь причинить ей боль, и зажмурил глаза.
Отец похлопал меня по спине. Потом поцеловал мать и укрыл простыней ее плечи.
* * *
Отец забрал нас с Патроклом во Фтию на похороны моей матери. Поначалу меня сковало немое оцепенение, сменившееся невыносимой печалью. Я почти не спал и не ел. Все горести, что я знал еще мальчишкой: проигранные драки и сломанные игрушки, рождение мертвых щенков, понесенные обиды от врагов и, что хуже, от друзей – прежде казались нестерпимыми, настоящими. Но не теперь. Настоящим было то, что у меня больше нет матери.
Она была для меня источником утешения в детстве. Плакал ли я или бушевал от ярости – Пелей где-то странствовал, – успокаивала меня именно мама. А теперь она стала источником моей скорби.
Отец, Патрокл и я старались утешить друг друга, как только могли. Мы рассказывали друг другу истории о Фетиде, стараясь отвлечься. Патрокл не был кровным родственником моей матери, поскольку его отец – дядя моего. Но когда тот прислал сына во Фтию, относилась к нему как к родному. И вот Патрокл платил за всю проявленную моей матерью доброту привязанностью к нам.
Время шло, но ничто не могло облегчить моего горя. Я поднимался в званиях у мирмидонян. Пока не докажу, что достоин и вообще захочу этого, отец не позволял мне командовать ими. Но я стал достоин довольно скоро. Утвердился и в глазах мирмидонян, и наших врагов. Отец поставил меня во главу армии для защиты и обогащения нашей земли, а мне по-прежнему чего-то не хватало.
Однажды вечером мы с Патроклом сидели в отцовском зале и слушали дворцового сказителя, который пел о Тесее – афинском царевиче и друге Пелея, прославившем безвестные Афины своими подвигами. В ту ночь я лежал в кровати без сна, но думал не о спасении Тесея из критского лабиринта или дороге до Афин, которую он избавил от разбойников, а о его неотмщенном убийстве вероломным царем Ликомедом со Скироса. После узурпации афинского трона Ликомед принял Тесея у себя как друга и гостя, а потом, якобы показывая герою остров, столкнул его со скалы. Одни говорят, Ликомед боялся, что скиросцы окажут Тесею слишком большое уважение; другие – что он вступил в сговор с человеком, занявшим впоследствии Тесеев трон.
Я решил, что избранная сказителем песнь – знак для меня, приглашение возвысить свое имя. Ахиллес, сын Пелея, отомстит за смерть великого героя Тесея.
Когда мы с Патроклом прощались с отцом, над нами довлело пророчество моей матери, но мы этого не обсуждали. Ни один уважающий себя человек высокого происхождения не предпочтет длинную заурядную жизнь короткой и славной, если только у него, как у Патрокла, нет на то тайных причин. Мой отец ни за что бы так не поступил, даже если бы его желания, касающиеся меня, были не так определенны. Моя смерть наполнила бы его и скорбью, и гордостью.
К девятнадцати годам моим самым большим достижением стало завоевание Ликомедова острова. Я мог бы предать царя мечу и продать его дочерей в рабство, но пощадил. Разумнее получать ежегодную дань в казну отца, позволив побежденным жить дальше и служить живым доказательством доблести победителя. Выкуп стал моей постоянной практикой, если в дело не примешивалась личная обида.
После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться.
* * *
– Ты вернулся.
– Что? – Я повернулся к Деидамии.
– Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание.
– Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок.
Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний.
– Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил.
– Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили.
– Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел.
Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция.
– И ты был счастлив?
Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью.
– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему.
Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде.
– Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия.
– Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое.