Страница 248 из 256
Несколько человек отделилось. Через считаные удары сердца они уже оказались рядом с ней. Подошедшие образовали вокруг нее некую свиту. Елена изучала лица этих людей в поисках кого-то знакомого – какого-нибудь друга, если у нее такие имелись. Она не узнала никого.
Елена открыла рот, намереваясь спросить: «Куда вы меня ведете?» Но не поняла даже, прозвучал ли ее голос. Горло напрочь пересохло. Она ничего не пила с самого пира у Приама. Сегодня должен состояться второй день празднования, праздник Освобождения Коня с другими участниками? Агамемнон облачил ее в роскошный наряд для того, чтобы она сидела на праздновании падения Трои рядом с Менелаем?
Свита вела ее к покрытому травой мысу, на котором возвышался могильный курган. Героически пробивающаяся трава и россыпь цветов оживляли свеженасыпанную землю. Отсюда открывался вид на маленькую бухточку, где однажды были они с Парисом. Картина была бы прекрасной и умиротворяющей, если бы не стоявшая рядом с курганом армия.
Елену охватил леденящий ужас. Ноги подкосились. Воин из свиты – конвоир – толкнул ее. Она споткнулась. Если бы другой воин не схватил ее за руку, она бы упала. Его пальцы, грязные и мозолистые, впились в ее плоть поверх рукава кофты.
Не двигая губами, он процедил:
– Продолжай идти.
Перед курганом стоял каменный алтарь. Подле него дожидались двое. Один, холодный и бесстрастный, был хитрец Одиссей. Второй, одетый в белые одежды царя-жреца, широкоплечий и мускулистый, выглядел гораздо старше, чем в тот раз, когда она видела его вблизи в последний раз. Седина тронула медную бороду, царапавшую ее накануне свадьбы с Менелаем, когда тело Агамемнона навалилось на нее против ее воли. Елене вспомнилось ощущение впивающейся ей в ноги колючей травы, щебетание птиц над головой, отец, выползший из зарослей с побелевшим лицом, сгорающий от стыда, умирающий.
Ее конвоиры остановились на небольшом расстоянии от алтаря. Елена отчаянно всматривалась в лица Агамемнона, Одиссея, собравшихся воинов. Их глаза жгли ее насквозь. Рты злобно щерились.
А потом она увидела поблескивающий на алтаре церемониальный нож. Ей показалось, что она слышит вопль – женский, а может быть, детский. Перед глазами мелькнул образ Гермионы: маленькой девочки, бегущей по песчаному берегу бухточки. За ней гонится Никострат на своих коротеньких крепких ножках и никак не может догнать старшую сестру. Их смех раздался в тот момент, когда они, вытянув руки, погрузились в огромное сверкающее море.
Царь-жрец подхватил стоявшую на алтаре золотую урну. Поднял ее над головой Елены. Широкие рукава упали к плечам, открыв покрытые боевыми шрамами руки. Каждый рубец и каждая серебристая отметина на них взывали о мести.
К алтарю приблизился тощий юноша. Елена сглотнула поднявшуюся желчь. Когда она видела его в последний раз, он победно держал на вытянутых руках отрубленную голову Приама. На этот раз Неоптолем сжимал серебряную урну. Дрожа от собственной важности, он передал ее царю-жрецу. Агамемнон поставил ее рядом с золотой.
Воины начали поносить Елену. Некоторые заплакали. Похоже, все знали, чьи останки находятся в урнах. Елена тоже догадывалась. Борясь с подступающей тошнотой, она дожидалась момента, когда станет ясно, зачем ахейцы привели ее на эту церемонию.
Царь-жрец заговорил:
– Я был бы опозорен, если бы позволил бушующим в Трое пожарам сожрать кости Ахиллеса. Наш троянский друг Антенор сообщил мне об их местонахождении, и сегодня я исполню последнюю волю героя. Я смешаю его кости с костями Патрокла. Они вдвоем навсегда останутся в одной урне в кургане, который мы возвели для них.
На несколько коротких мгновений Елена забыла свой страх. Она, как завороженная, смотрела на сосуд, в котором находились кости и пепел ее первого поклонника, лучшего из ахейцев, погибшего от рук худшего из троянцев.
– Подойдите с подношением, – велел Агамемнон.
Еленины конвоиры вытолкнули ее вперед. Из глоток собравшихся ахейцев вырвался низкий звериный рев.
– Ахиллес отдал свою жизнь, пытаясь привлечь к ответственности эту неверную суку, – продолжил Агамемнон. – Ради нее бесчисленное множество ахейцев превратились в пепел на погребальном костре. Ее ждет расплата за похоть.
В глазеющей толпе голос, который она не слышала уже очень давно и такой до боли знакомый, прокричал:
– Нет, Агамемнон! Нельзя этого делать!
Елена зарыдала от ужаса и стыда. От мучительного упования. Она неистово всматривалась в лица воинов – и вот он, Менелай, расталкивая людей в стороны, спотыкаясь, пробивает себе путь через толпу, – такой, каким был всегда, однако навсегда изменившийся. Он протягивает к ней руки.
Одиссей выставил ногу, и Менелай растянулся на песке. Прежде, чем он успел сообразить, Неоптолем бросился на него сверху и прижал его руки коленями. Неоптолему на помощь пришли другие, а Менелай корчился и ревел.
– Брат, ты думал, я не стану мстить за тебя? – спросил Агамемнон. – Никто и никогда не сможет сказать, что сыновья Атрея, как женщины, липнут к тем, кто их унижает.
Менелай напрягся, поднял голову и в ужасе уставился на брата. Его глаза вспыхнули жестоким осознанием.
– Это и был твой план? Елена – за Трою?
Агамемнон взял с алтаря длинный нож.
Одиссей схватил Елену за волосы. Острая боль отдалась в черепе, когда она попыталась вырваться. Подол юбки спутал ноги. Гиканье жаждущих мести воинов стало оглушительным. Все это не могло происходить на самом деле. Люди не совершают подобных вещей.
Ей вспомнилась Ифигения.
Агамемнон пожал плечами.
– Все по совести, брат: одна твоя за одну мою.
Пальцы Одиссея любовно скользнули по Елениным волосам. Он потянул ее назад, нагибая над алтарем. Сухожилия ее плеч и шеи напряглись. Елена заметила, как на курган сел воробышек – бесстрашный и любопытный посланник богов. Небо над головой было до невозможности голубым и безоблачным, не ощущалось ни ветринки.
– Из всех людей, помогавших мне завоевать Трою, – провозгласил Агамемнон, – Ахиллес был по меньшей мере не самым последним. И за это я дам ему невесту.
Взревела тысяча глоток. Сквозь этот шум Елена слышала, как надрывался и отчаянно боролся Менелай. Она видела, как в замедленном движении опускается нож.
Перед ее мысленным взором возникла другая невеста, дожидающаяся другого жениха, – Кассандра. С улыбающихся губ девушки слетело очередное пророчество: