Страница 12 из 256
– Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне.
Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.
– Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух.
Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди.
Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена.
– Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались.
– Надо его еще измотать!
– Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь!
– Дочь царя!
Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли.
Самый крупный пес из своры рванулся к горлу вепря. Преследуемый зверь собрал оставшиеся силы и швырнул нападающего на землю. Пес, опьяненный жаждой крови, вскочил на ноги и снова прыгнул. Вепрь опустил свою огромную голову, а затем вонзил клыки в глотку нападавшего. Это был его последний акт неповиновения. Он пошатнулся и повалился на бок.
Охотники отозвали собак. И тут вперед выступил Менелай, сжимая ясеневое копье Лакедемона. С бледным лицом и решительно сжатыми губами он приблизился к громадному раненому зверю и, крякнув от усилия, вонзил копье ему в горло, пробив почти насквозь. А потом выдернул.
Струя крови хлынула на черную мать-землю, щедро пропитывая ее. Охотники возликовали. Тиндарей обмяк на руках Елены.
Глава 4
Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека.
В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона.
Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех, что лежали в палате целителей. Этого места я избегал, меня мутило от одной мысли об обосновавшейся рядом скверне.
За дверью спальни послышались мягкие шаги, по которым я безошибочно узнал Патрокла. Он вошел, отблески света и тени, порожденные лампой, плясали на его серьезном лице. Мне равно хотелось и поделиться с ним своими страхами в надежде получить однозначный, но мягко высказанный совет, и побыть одному.
– Пойдем, – позвал он.
– Что? Ох, Патрокл, какой ужин? У меня булыжник в животе. Как ты думаешь, чем сейчас занят Аякс? Он в отцовском зале, в окружении первейших воинов Саламиса. Рассказывает им, как выиграл свой чудесный меч. Дворцовый сказитель сочиняет песни во славу его первой победы на мечах и увековечивает мою неудачу.
– А может, Аякс учит сказителя твоим «Сыновьям Зевса».
– Мой самый верный друг, ты говоришь неправду. Оставь меня, Патрокл. К тому же у меня нет желания составлять тебе компанию, если ты только что лечил этих грязных горцев.
Колеблющееся пламя Патрокловой лампы успокоилось. Печаль омрачила очи моего кузена.
– Не смотри на меня так. Ты знаешь, я этого не выношу. – Я подтянул к себе колени и обнял свою лиру. – Помогай больным, если должен. Только держи их подальше от меня.
– Твои родители здесь.
Я вскочил и бросил лиру на кровать. Несколькими шагами настиг Патрокла и схватил за руку.
– Что же ты сразу не сказал?
Я повел его к обшарпанному проходу, радостно представляя, как добиралась сюда по каменистым горным дорогам в своей колеснице Фетида, моя высокая и стройная мать.
– Почему они за мной не послали? Я навестил бы их во Фтии.
Я замедлил шаг. Хирон, должно быть, сообщил им о моем непростительном проступке – поединке на мечах с Аяксом, – и моем позорном поражении. Старик застал нас, когда мы тайком возвращались в спальню. И, хотя ничего не сказал, а просто отвел меня в сторону и наложил мне на рану медовую мазь, на следующий день наградил Аякса мечом с костяной рукоятью без всякой церемонии. Еще через день Аякс с Тевкром отбыли в Саламис.
Патрокл сжал мне плечо.
– Твои родители должны тебе кое о чем сообщить. Приготовься, брат мой.
Я обомлел.
Он коснулся моей щеки.
– Сейчас я не буду ничего говорить. Не в этот раз, Ахиллес.
С нарастающим дурным предчувствием я вместе с ним двинулся в противоположном направлении от центральной комнаты, где мы принимали пищу, в сторону лечебной. В широком проходе витал сладкий земляной дух тлеющего тимьяна. Патрокл остановился у низкого прохода. С тошнотворным чувством я зашел в комнату.