Страница 66 из 72
Глава 33. Выставка
Глава 33. Выставка Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.
Двадцать снимков на щитах из пенокартона, под каждой — табличка: имя, профессия, одна строка. Выставку открывают двадцать первого декабря, в актовом зале. Тётя Пак с тележкой. Водитель автобуса, который знает, кто на какой остановке выходит. Продавец из круглосуточного — он просил не указывать фамилию. Хван с секундомером. Маленький, опускающий лицо в воду. Старик у забора. Женщина с автобусной остановки.
Я развешиваю их с восьми утра, потому что не доверяю никому, включая Со Сонджэ, который держит лестницу и говорит, что я «как хирург».
— Ты криво.
— Ровно.
— Криво.
— Это перспектива.
К двум часам всё готово. К трём приходят первые люди.
Первыми приходят младшие: им интересно, потому что их пустили в актовый зал без учителя. Потом — учителя, по одному, между уроками. Юн Мира проходит по залу за две минуты, говорит «достойно» и уходит.
К четырём в зале человек двадцать. Кто-то фотографирует щиты на телефон, кто-то читает таблички вслух. Син Юри снимает не щиты, а людей у щитов — телефоном, по одному кадру.
— Здесь даже наша уборщица, — говорит кто-то из 2-4.
— Она тебе два года пол мыла.
— Ну и что, — говорит первый.
И это лучший отзыв за день.
У последнего щита задерживается тот самый мальчик из 2-4 — который в ноябре спрашивал «зачем» и ушёл с «понятно». Кто-то из старших, проходя, роняет про нас привычное слово — так, как роняют «привет». Мальчик из 2-4, не оборачиваясь, говорит: «Отстань, а. Это выставка». Старший хмыкает и уходит. И всё. Год назад «и всё» не заканчивалось ничем.
К пяти приходят учителя: Ким Сонхи из библиотеки, Хван.
Хван долго стоит у своего кадра, потом поворачивается ко мне.
— Это я, что ли?
— Вы.
— Я тут как злой.
— Вы такой и есть.
Он хмыкает и уходит. Вечером Со Сонджэ скажет, что Хван возвращался в зал трижды, но я этого не видела.
Мать приходит в шесть — она взяла выходной, впервые за год, и от этого мне неловко.
Она ходит по залу и читает таблички, все двадцать, по порядку, и на седьмом снимке — Хван — останавливается надолго.
— Это твой тренер?
— Не мой. Он тренер.
— Он тебя пускает в бассейн?
— Он меня пускает сидеть на трибуне.
Мать кивает.
— Ты почему не сказала, что это будет в школе? — спрашивает она тихо.
— А где ещё?
— Я думала, это для тебя. Ну, книжка там. Альбом.
— Это и есть для меня.
Мать смотрит на снимки и говорит:
— Я в химчистке двадцать лет. Меня никто не снимал.
— Тебя сниму.
— Не надо.
— Надо.
Она отворачивается, но я вижу, что ей это понравилось.
Бабушка приходит с Ханыль. Ханыль считает снимки вслух и требует, чтобы я сфотографировала её рядом с каждым. Бабушка стоит перед кадром тёти Пак и говорит:
— Это же Пак из пятого дома. Она мне в прошлом году пуговицу пришила.
— Она работает в школе.
— И в школе. Она везде.
Суджин приходит с Тэхо. Тэхо съедает три пирожка из буфета и говорит, что выставка «нормальная, только скучно без музыки». Суджин долго стоит перед последним щитом и ничего не говорит.
Последний щит — в конце зала, у стены.
Там одно фото.
Коридор при актовом зале: половина лампочек погашена, свет ложится полосами на пол, за спинами двоих — дверь подсобки. Один в расстёгнутой куртке, рука чуть отведена; вторая — с камерой на груди, ремень перекручен. Оба смотрят в одну сторону — вдоль коридора, как будто чего-то ждут.
Кадр снят снизу и сбоку. Свет плохой. Композиция случайная. Я не помню, чтобы эта фотография была хорошей.
Но она работает. Я смотрела на неё сотни раз за год, и она всё равно работает: в ней есть то, чего не бывает на школьных фотографиях, — никто не позирует.
Табличка под ней — из четырёх слов и трёх дат:
Пак Минджун и Ким Наён. Кёнджу, октябрь. Март–декабрь.
«Мы не встречались. С марта по декабрь. Пока не начали.»
Я долго думала, оставлять ли подпись. Утром я стёрла её трижды и написала заново.
Хэрин приходит в пять.
Она входит одна, без Битны, без Джунёна, в школьной форме и с прямой спиной. Идёт по залу медленно, как ходят по чужому дому: останавливается у каждого щита, читает таблички, не торопится.
У последнего щита она стоит долго.
Я стою в другом конце зала, у буфета, и делаю вид, что считаю стаканы. Суджин рядом шипит:
— Это она.
— Вижу.
— Хочешь, я её выведу?
— Нет.
Хэрин смотрит на фото минуты две. Потом подходит к столу, где лежит книга отзывов, берёт ручку, что-то пишет и уходит, не оборачиваясь.
Она не сказала ни слова. Ни мне, ни Суджин, ни кому-либо в зале.
Я подхожу к книге через пять минут.
Последняя запись, почерк круглый, аккуратный, как в тетради по чистописанию:
Чхве Хэрин. Я видела.
И всё. Три слова и подпись.
Я стою и читаю это несколько раз.
Я ждала, что почувствую что-нибудь: торжество, злость, облегчение — хоть что-то. Как в марте, когда я читала сорок два комментария в чате и мне было больно. Как в ноябре, когда Син Юри написала «хватит» и у меня в горле стало горячо.
Сейчас — ничего.
Не потому, что я её простила. И не потому, что я стала взрослой. Просто эта строчка ничего не меняет: она видела, и весь год ничего не делала, и самое честное, на что она способна, — расписаться в этом.
Это не извинение. Это протокол.
В шесть приходит Минджун.
Он в куртке, с рюкзаком, и идёт по залу так же медленно, как Хэрин, только останавливается дольше. У кадра с тётей Пак — минуту. У Хвана — две.
У последнего щита он стоит так долго, что я подхожу.
— Это плохой кадр, — говорит он.
— Это лучший кадр за год. Ты сам так говорил на эстафете.
— То было другое.
Он читает подпись. Дважды. Потом говорит:
— «Пока не начали».
— Да.
Он не спрашивает, что это значит. Просто смотрит на фотографию.
— Мне надо идти, — говорит он.
— Иди.
Он уходит. Я остаюсь у щита, и у меня в груди пусто и тихо, как в зале после закрытия.
Я закрываю книгу и иду к бабушке, которая требует, чтобы я сфотографировала её с тётей Пак.
Выставку закрывают в девять.
Мы с Со Сонджэ снимаем щиты и складываем их у стены: завтра их отнесут в учительскую, потом куда-нибудь ещё, потом, скорее всего, выбросят. Он не говорит «молодец» — он говорит: