Страница 60 из 72
Глава 30. Ханыль
Глава 30. Ханыль Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.
Отец звонит в пятницу днём, чего никогда не делает.
Я стою в коридоре у окна, телефон в правой руке — в левой держать неудобно, и он это знает, поэтому всегда ждёт, что я возьму правой.
— Сын.
— Ага.
— Слушай. Есть вариант. — Он говорит быстро, будто читает с листа. — Пусан. Стройка. Знакомый держит бригаду, платит нормально, жить можно на объекте. Мне сказал: возьму двоих.
— Двоих.
— Тебя и меня. — Пауза. — Ну, в основном тебя, я там буду при делах.
За окном дождь со снегом, тот самый, который хуже каждого по отдельности.
— Сколько?
— Семьсот в неделю. Понимаешь, что это значит? За три месяца соберём на залог за квартиру.
— А школа?
— Сын. — Он вздыхает, как вздыхают люди, у которых нет аргумента. — Ну какая школа. Ты в этом году экзамены не сдаёшь. Переведёшься.
— Куда?
— Найдём.
Я молчу.
— Подумай, — говорит он. — Я в субботу позвоню.
Он отключается. Я стою с телефоном в руке и думаю, что семьсот тысяч в неделю — это правда много. Это больше, чем мать зарабатывает за месяц.
К завучу я иду сам, без приглашения.
Юн Мира удивляется. Она в том же кабинете, с тем же чайником.
— Пак Минджун. Ты что-то забыл?
— Я пришёл поговорить.
— Садись.
Я не сажусь.
— Вчерашний разбор. — Я смотрю на папку на её столе. — Это всё было моё.
— Что значит «моё»?
— Контракт. — Я говорю ровно, потому что репетировал по дороге. — Это я придумал. Я предложил. Я уговорил Ким Наён, потому что мне нужно было, чтобы меня перестали трогать в школе. И тетрадь из рюкзака — это моя тетрадь, я её принёс, я её потерял. Она тут вообще не при чём.
Юн Мира смотрит на меня долго.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, что если это правда, то вопрос уже не о вашем «договоре», а о том, что ты втянул в него другого ученика? И что тогда разговор идёт о тебе, а не о ней?
— Понимаю.
— А если это неправда?
— Тогда вы ничего не докажете, — говорю я. — Но вы и вчера ничего не могли.
Она откидывается в кресле.
— У тебя прошлый год был тяжёлый, — говорит она. — Я видела справки. Скажи мне честно: ты сейчас это делаешь, чтобы её защитить?
— Я делаю это, чтобы всё закончилось.
— Это разные вещи.
— Нет, — говорю я. — Это одно и то же.
Она молчит секунды три. Потом закрывает папку.
— Иди. Я подумаю.
Я выхожу.
В коридоре я останавливаюсь у окна.
Я не знаю, правильно ли сделал. Я вообще не помню случая, когда знал это наверняка: я всегда делаю, а потом считаю.
Считаю: если поверят — меня вызовут отдельно, возможно, с матерью. Если не поверят — ничего не изменится, только Наён будет знать, что я ходил к завучу.
В обоих случаях она узнает. Это я не предусмотрел.
Внизу, у крыльца корпуса, Хэрин говорит с Джунёном. Он слушает, качает головой и уходит первым — на её полуслове. Два года я не видел, чтобы от неё кто-то уходил на полуслове.
Наён ждёт меня в коридоре.
Она стоит у стены, руки в карманах, и я вижу, что она знает. Я не понимаю, откуда, но знаю, что знает.
— Пойдём, — говорит она и идёт первой.
Мы выходим на площадку между третьим и четвёртым — ту, где окно, где мы стояли в мае, где она говорила про «маленького человека».
— Зачем ты это сказал? — говорит она.
— Что сказал?
— Не начинай. Юн Мира позвонила Со Сонджэ. Со Сонджэ — Суджин. Суджин — мне. Ты сказал, что контракт придумал ты и что ты меня уговорил.
— Зачем?
— Так проще.
— Кому?
Я не отвечаю. Потому что ответ длинный: ей, потому что её перестанут трогать; ей, потому что у неё мать в форме химчистки у завуча; ей, потому что характеристика важнее для неё, чем для меня; ей, потому что я всё равно собирался уйти из этой школы.
— Кому проще, Минджун?
Я молчу.
— Я тебя не просила меня спасать, — говорит она.
— Я и не спасал.
— Ты именно это сделал. Ты пошёл и взял всё на себя, не спросив. Как в сентябре, когда ходил к завучу из-за флешки. Как сейчас.
— Тогда это не сработало, и сейчас сработает.
— А если не сработает? Если тебя теперь вызовут отдельно? Если это будет не «источник», а «ученик, который втянул другого»?
— Тогда я буду отвечать один.
Наён смотрит на меня, и в её лице что-то меняется.
— Ты правда не понимаешь, — говорит она.
— Чего?
— Что мне не нужен человек, который за меня отвечает. Мне нужен человек, который рядом.
Она идёт к лестнице.
— Наён.
— Что?
Я стою и не нахожу фразы. Их нет. Есть только та, которую нельзя говорить, потому что сейчас она будет выглядеть как оправдание.
Она уходит.
Дома Ханыль делает уроки на кухне.
Лампочку я всё-таки купил — в то же воскресенье, как обещал, — но она всё равно сидит на кухне, потому что там теплее.
— Ты чего? — спрашивает она, не поднимая головы.
— Ничего.
— Ты опять решил за неё, да?
Я останавливаюсь.
— Что?
— Ну, — говорит Ханыль и пишет дальше. — Ты всегда так. Ты всем всё решаешь. Маме — про работу. Мне — про лампочку. Ей — про завуча.
— Я не…
— Когда папа уехал, ты мне ничего не сказал. — Она поднимает голову. — Ты просто сказал «всё нормально, мы справимся». Мне было девять, но я поняла.
Я сажусь напротив.
— Ханыль.
— Что?
— Ты права.
— Я знаю, — говорит она и возвращается к тетради.
Потом, через минуту:
— Она хорошая. Ты дурак.
— Я знаю.
— Ну вот.
Ночью счёт не идёт с самого начала.
Одна. Две. Три.
Я всю жизнь делаю. Это единственное, что я умею: сварить суп, донести, починить, договориться, взять на себя. Мать никогда не просила — я делал. Мне казалось, что если я не буду делать, то меня не выберут: зачем кому-то человек, который ничего не решает.
Четыре. Пять.
Теперь я сделал за неё. И она ушла.
Шесть. Семь.
Я думаю: если я не буду спасать, что мне останется? Стоять рядом и ничего не делать? Я не умею.
Восемь.
Отец звонит в субботу, как обещал.
— Ну что, сын?
— Я не поеду.
Пауза.
— Почему?
— Потому что тут мать, Ханыль и школа.
— Сын, ты понимаешь, что такое деньги?
— Понимаю, — говорю я. — Ты за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.
Тишина. Потом он говорит: