Страница 56 из 72
Глава 28. Разбор
Глава 28. Разбор Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.
Кабинет завуча — три на четыре метра, жалюзи, чайник, портрет директора, два стула для провинившихся.
Мы стоим у двери. Наён — слева, я — справа. Между нами полметра.
— Садитесь, — говорит Юн Мира.
Мы садимся. Стулья стоят так близко, что наши плечи почти касаются, и мы одновременно отодвигаемся — она влево, я вправо, — и завуч это видит.
— Значит, — говорит она, открывая папку, — у нас в школе два ученика, которые полгода изображали отношения. Восемь месяцев, если считать с марта.
— Семь, — говорит Наён.
— Семь, — соглашается Юн Мира. — Спасибо за точность. У вас, я вижу, вообще всё точно: двенадцать пунктов, расписание, ограничения по подаркам. Я прочитала. Это, знаете ли, впечатляет. У нас в школе дети не делают домашнюю работу, а вы составили договор.
Она закрывает папку.
— Проблема в другом. Об этом знает вся школа. Сегодня утром мне звонили три родителя. Один из них — член родительского комитета. Мне объясняли, что в школе «происходит что-то странное» и что «дети подают дурной пример».
— Мы никого не…
— Я не договорила. — Она подаётся вперёд. — Дурной пример — это не вы двое. Дурной пример — это то, что вы сделали это публично и не признались, а теперь весь класс обсуждает, кто из вас кого использовал. Вы понимаете, что вы не пострадавшие? Вы — источник.
Со Сонджэ, который сидит у стены, говорит:
— Юн Мира, это немного жёстко.
— Я знаю, — говорит Юн Мира. — Но кто-то должен сказать им это, пока они в школе.
— Можно сказать без слова «источник».
— Тогда они не услышат.
Со Сонджэ молчит. Потом говорит:
— Я видел эти фотографии. Вы видели?
Юн Мира смотрит на него.
— Девочка сделала двадцать фотографий людей, на которых мы двадцать лет не обращаем внимания. И вы говорите про «источник».
— Сонджэ.
— Я просто говорю, — говорит он и больше не произносит ни слова до конца разбора.
— Это школа, Сонджэ. Здесь жёстко. — Она снова открывает папку. — Теперь по существу. Во-первых, характеристика. У вас обоих, и особенно у Минджуна, она и без того непростая: пропуски по болезни, прошлогодние оценки, замечания.
— У меня нет замечаний, — говорю я.
— У тебя есть отметка «требует внимания» от прошлого года. И один разговор с психологом, который ты не посетил.
— Потому что мне не нужен психолог.
— Это решила школа, а не ты.
Дверь открывается.
Входит женщина в форме химчистки: куртка поверх, но видно, что под ней — зелёный рабочий халат, с бейджем. Волосы собраны наспех, в руке — сумка, из которой торчит угол пакета.
Мать Наён.
Она останавливается на пороге и смотрит на нас троих — на завуча, на дочь, на меня. Потом говорит:
— Здравствуйте. Я извиняюсь, я с работы. Мне позвонили.
— Проходите, — говорит Юн Мира. — Присаживайтесь.
— Мне и стоя хорошо. — Она не садится. — Что случилось?
Юн Мира объясняет.
Она объясняет спокойно, вежливо, как объясняют взрослому человеку, который всё равно не поймёт: договор, восемь месяцев, огласка, репутация школы, «мы обязаны реагировать».
Мать Наён слушает и не перебивает — ни разу. Она стоит, держит сумку двумя руками и смотрит на завуча.
Потом говорит:
— Это всё?
— В основном да. Я хотела поставить вас в известность.
— Поставили.
— И ещё один момент. — Юн Мира складывает руки. — Мы вынуждены предупредить: если ситуация повторится или перейдёт в открытый конфликт, мы можем вынести вопрос на совет. Это значит — характеристика, а для Минджуна это может быть разговор о его дальнейшем пребывании в школе.
Тишина.
Мать Наён говорит тихо — тише всех в комнате:
— То есть вы хотите сказать, что мой ребёнок в чём-то виноват?
— Я хочу сказать, что…
— Мой ребёнок работает с шестнадцати лет. Каждый вечер и в субботу. У неё одни кроссовки на два сезона, и она в них ходит, потому что вам не приходит в голову, что в этой школе дети бывают разные. — Она делает шаг вперёд. — Она живёт со мной и с бабушкой в доме под снос. Она никогда ничего ни у кого не просила. И вы говорите, что она — источник проблемы?
— Я не говорила «проблема», я говорила…
— Я поняла, что вы говорили. — Мать Наён кладёт сумку на стул. — Я двадцать лет работаю в химчистке. Ко мне приходят люди с пятнами, и я их вывожу. Так вот: пятно — это не тот, кто в него вляпался. Пятно — это то, что на нём.
Она смотрит на Юн Миру.
— Я не буду ругаться. Я просто хочу знать: вы её наказываете или вы их защищаете?
Юн Мира молчит секунды три.
— Мы разбираемся, — говорит она.
— Разбирайтесь, — говорит мать Наён. — Только учтите: если вы её накажете за то, что её дразнили, — я дойду до директора. И не потому, что я скандальная. А потому, что мне больше нечем.
Мы выходим в коридор.
Со Сонджэ идёт за нами и говорит:
— Никто вас не отчислит. Пока это предупреждение.
— А потом? — спрашиваю я.
— А потом будет потом. — Он поправляет галстук. — Идите домой. Оба.
Он уходит, а мы остаёмся втроём: я, Наён и её мать.
Мать Наён смотрит на меня с ног до головы.
— Ты тот мальчик?
— Да.
— Рука?
— Рука.
Она кивает.
— Ну, — говорит она. — Пойдём, что ли. У нас суп.
— Мам, — говорит Наён.
— Что «мам». Мальчик в форме, на улице минус. Пойдём.
Мы идём по улице втроём: я, Наён и её мать.
Никто из нас не говорит про разбор. Говорит только Ёнхи — про то, что бабушка опять забыла выключить телевизор, и про то, что Монги, кажется, набрала вес.
На перекрёстке Наён отстаёт на шаг и говорит мне тихо:
— Ты зачем сказал, что это твоя идея?
— Я не говорил.
— Говорил. — Она смотрит на меня. — «Я согласился, потому что она просила» — это я написала. А ты сказал «мне предложили, и я согласился». Так, как будто решал ты.
— Я не помню, что сказал.
— Ты сказал…
— Наён, — говорит её мать, не оборачиваясь. — Ты чего отстала?
Мы догоняем.
Дома пахнет супом. Бабушка уже сидит за столом, Монги — под столом.
— О, — говорит бабушка, увидев меня. — Опять ты.
— Здравствуйте.
— Садись. Суп с курицей.
Мы едим вчетвером. Ёнхи рассказывает, что в химчистке сломался пресс, бабушка говорит, что пресс ломается каждый год, Наён молчит.
— А вы чего оба как на похоронах? — спрашивает бабушка.
— Всё нормально.