Страница 54 из 72
Глава 27. Утечка
Глава 27. Утечка Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.
В понедельник Битна всю большую перемену просидела рядом с Суджин. Она умеет это делать: сесть так, будто вы давно дружите, и спрашивать как человек. Суджин смеялась — от внимания Битны у неё всегда выходит немного заливисто.
Я видела это со своего места и не придала значения. Ещё одна вещь, которую я вспомнила только в среду.
Утром в среду в общий чат класса приходит девять фотографий.
Я вижу их на перемене, в туалете, за закрытой дверью. Я открываю чат и сначала не понимаю, что это: страницы тетради в клетку, снятые сверху, на чьём-то столе, при дневном свете. Почерк мой — мелкий, ровный, с нажимом в конце строчки.
1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.
2. Руки — только при свидетелях.
3. Сообщения — только по делу…
Двенадцать пунктов. Седьмая фотография — крупным планом: пункт первый, обведённый, с подписью от Хэрин:
Ребята, это историческое. Наша пара аутсайдеров всё придумала ещё в марте. Читайте, тут двенадцать правил. Особенно первое.
Комментарии идут потоком. Я читаю их все, как в марте.
«Это что, шутка?» — «Так они не вместе?» — «Они и не были» — «Я так и знал» — «А я думала, она нормальная» — «Двенадцать правил, вы серьёзно?» — «Пункт десять ?» — «Кто-то вообще видел, как они целовались?» — «Они даже не держались за руки» — «Минджун вообще-то нормальный, это она придумала» — «Конечно она, он бы до такого не додумался».
Среди них мелькнул и вопрос «а кто это снял?». На него никто не ответил — ни в среду, ни позже.
Девятнадцать человек. Потом двадцать шесть.
Я стою в туалете и держу телефон двумя руками, чтобы не трясло.
Потом делаю то, чего не делала никогда: пишу в общий чат.
Я (10:14): Это мои правила. Минджун тут ни при чём. Он согласился, потому что я попросила.
Отправляю.
Ответ приходит через минуту: смайлик. Ещё один. Кто-то пишет «ну да, конечно». Кто-то — «героиня». Три сообщения удаляются — видимо, кто-то успел написать и стёр.
Я убираю телефон и умываюсь холодной водой, потому что горячую у нас опять отключили, и это единственное, что я могу сделать с лицом.
На большой перемене меня находит Суджин.
Она белая. Не «испуганная» — белая, как бумага.
— Наён.
— Я видела.
— Наён, я…
— Что ты?
Она открывает рот и закрывает. Потом говорит:
— Я в понедельник сидела с Битной. Она спросила, что у вас. Ну, после Кёнджу, после всего. И я сказала, что у вас не так всё просто. Что у вас… — Суджин смотрит в пол. — Что у вас был договор.
— Зачем?
— Я не знаю зачем! — Она почти кричит. — Она спросила, я ответила, я не думала, что это куда-то пойдёт. Я думала, она спрашивает как человек.
— Битна никогда не спрашивает как человек.
— Я знаю. — Суджин вытирает лицо. — Я знаю.
Мы стоим в коридоре, мимо ходят люди, и половина оборачивается — на меня — и не отводит глаз.
— Тетрадь у Минджуна, — говорю я.
— Что?
— Тетрадь. Я её ему отдала во дворе. Она была у него.
— Значит…
— Значит, они её откуда-то взяли. — Я смотрю в телефон. — На фотографиях стол. Не парта. Стол, свет из окна.
Суджин молчит.
— Я не злюсь, — говорю я, хотя это неправда.
— Злись.
— Не могу. У меня нет сил.
— Ты меня ненавидишь? — спрашивает она.
— Нет.
— Должна.
— Я не умею, — говорю я. — Серьёзно. Я пыталась.
— Когда?
— В марте. Когда меня в первый раз назвали «дешёвой».
— И как?
— Не получилось. — Я пожимаю плечом. — Я потом три дня с ней здоровалась. Как нормальная.
Она смеётся — мокро, через нос — и вытирает лицо рукавом.
Она берёт меня за руку и держит. Никто из нас ничего не говорит.
Дальше день идёт как в тумане.
На литературе Со Сонджэ что-то рассказывает про Толстого, и класс делает вид, что слушает. За моей спиной кто-то шепчет: «Она реально это придумала». Я не оборачиваюсь.
После урока он задерживает меня у двери.
— Ким Наён.
— Да.
— Я не буду спрашивать, что это было, — говорит он тихо. — Но если тебе понадобится, чтобы кто-то взрослый сказал вслух, что это не про тебя, — зайди.
— Спасибо.
— И вот что. — Он поправляет галстук. — В девятнадцатом веке такое решили бы письмом. — Он кивает на телефон у меня в руке. — А сейчас это решается вот этим. И никто не выигрывает.
Он уходит. Я стою у двери ещё секунду.
На шестом уроке телефон в кармане вибрирует один раз.
До конца урока не открываю. Потом, в коридоре, открываю чат.
В нём — тридцать девять новых сообщений, но не это главное.
Главное — одно сообщение, в самом низу, от Син Юри.
Син Юри (14:12): Хватит.
И всё. Больше от неё ничего.
Я перечитываю это слово несколько раз. У него нет восклицательного знака, нет смайлика, нет объяснения. Просто «хватит».
И чат останавливается.
Не сразу: кто-то успевает написать ещё три сообщения, кто-то ставит смайлик. Но после — тишина. Пять минут, десять. Сорок сообщений было, тридцать девять плюс одно — и всё.
Я стою в коридоре с телефоном, и у меня в горле становится горячо, потому что я не знаю, кто такая Син Юри. Я знаю, что она сидит у окна. Я знаю, что она отличница. Я не помню, чтобы мы разговаривали хоть раз за два года.
И она написала одно слово, и оно сработало лучше, чем всё, что я делала с марта.
На следующий день на литературе Син Юри садится не у окна, а за мной.
Она ничего не говорит. Садится и достаёт учебник.
На перемене я оборачиваюсь и говорю:
— Спасибо.
— За что?
— За «хватит».
Она наклоняется ближе.
— Я давно хотела, — говорит она. — Просто не решалась.
— Почему сейчас?
— Потому что ты была уже не одна, — говорит Син Юри. — С одиноких легче смеяться. Это нехорошо, но это так.
Она отворачивается к доске, и на этом разговор кончается: в этот день мы больше не разговариваем.
Битна за первой партой весь урок молчит — ни одного комментария, ни одного взгляда через плечо. Я не помню такого ни разу за полтора года.
На перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 — тот, который летом спрашивал про апельсины.
— Слушай, — говорит он. — Это правда, что вы придумали?
— Что?
— Ну. Всё это. Что вы договорились.
Ему не смешно. Он просто хочет понять.
— Правда, — говорю я.
— А зачем?
— Чтобы вас не было.