Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 27 из 72

Потому что это не я. Это игра. Это двенадцать пунктов в тетради в клетку, где пункт шесть — «никто не узнаёт правду». Правда в том, что мы договорились врать, и она только что поблагодарила меня за ложь, которую я даже не придумывала — её придумала школа.

Я сажусь на высокий стул у окна и сижу так минут десять, пока Суён не говорит:

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо как у человека, который что-то сломал.

— Я ничего не ломала.

— Ну да, — говорит она и больше не спрашивает.

Дома я долго не могу уснуть.

В час ночи я беру телефон и пишу:

Я (01:12): Я сегодня видела твою маму.

Он отвечает через минуту. Значит, не спит тоже.

Минджун (01:13): Где?

Я: В «Онги». Она подменяла Суён.

Минджун (01:14): Понятно.

Я: Она сказала мне спасибо.

Минджун (01:15): За что?

Я: Не знаю. Она не сказала, за что.

Он не отвечает долго — минуты три. Я думаю, что, наверное, не надо было писать.

Минджун (01:18): Она хорошая.

Я: Я знаю.

Минджун (01:19): Она работает по подменам, потому что за квартиру надо платить. У неё больная спина, и она об этом не говорит. Если она тебе ещё что-нибудь скажет, не верь. Она всё преувеличивает в хорошую сторону.

Я: Например?

Минджун (01:21): Например, что я «мальчик, который занимается». Я в этом году не открывал учебник, кроме тех двух недель с тобой.

Я: Это всё равно больше, чем в прошлом году.

Минджун (01:22): Ага.

Минджун (01:22): Не жалей её.

Я: Я не жалею.

Минджун (01:23): Я знаю, что ты не жалеешь. Я на всякий случай.

Я хочу написать ему что-нибудь нормальное. Например, что его мать красиво раскатывает тесто, потому что у неё руки, которые всё умеют. Или что она сказала «умница» про работу — и это первое «умница» за неделю, которое я слышала не от Суён.

Вместо этого я пишу:

Я (01:24): Спи.

Минджун (01:24): Ты первая начала.

Я: Я знаю.

На следующий день в школе я вижу его в коридоре.

Он идёт с рюкзаком на одном плече, здоровается кивком — и я вдруг не знаю, как себя вести. Как будто теперь я знаю про него то, чего он мне не рассказывал: что его мать складывает фартук в пакет, что она работает по подменам из-за спины и за квартиру, что он говорил ей обо мне.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Ничего.

— У тебя лицо…

— Как у человека, который что-то сломал.

— Да, — говорит он. — Именно такое.

Вечером я звоню Суджин.

— Ты не спишь?

— Сплю. Что случилось?

— Ничего. Я видела его мать.

— И?

— Она работает по подменам. У неё больная спина. Она благодарила меня.

— За что?

— Не сказала.

Суджин молчит.

— Наён.

— Что?

— Ты чего звонишь-то?

— Не знаю, — говорю я. — Мне надо было кому-то сказать.

— Ну, сказала. — Она зевает. — Спи. Завтра школа.

Я кладу телефон на подушку и смотрю в потолок.

Ночью я беру его снова.

Пишу: «Я сегодня видела твою маму». Это уже было.

Пишу: «Она рассказала про отца». Стираю: не моё.

Пишу: «Он уехал, потому что ему казалось, что его никто не держит». Смотрю минуту. Стираю.

Я не знаю, как это сказать, чтобы не было похоже на жалость. А он жалость ненавидит больше, чем что-либо.

Остаётся пустое поле.

Я выключаю свет и лежу в темноте, и в голове у меня одна фраза: «надо было говорить».

Правило шесть. Никто не узнаёт правду.

Я думала, оно про нас двоих — про то, что мы прячемся. Оно про людей вокруг: про тех, кто благодарит, не зная за что, и про тех, кто в одиннадцать сорок пишет «нормально».