Страница 27 из 72
Потому что это не я. Это игра. Это двенадцать пунктов в тетради в клетку, где пункт шесть — «никто не узнаёт правду». Правда в том, что мы договорились врать, и она только что поблагодарила меня за ложь, которую я даже не придумывала — её придумала школа.
Я сажусь на высокий стул у окна и сижу так минут десять, пока Суён не говорит:
— Ты чего?
— Ничего.
— У тебя лицо как у человека, который что-то сломал.
— Я ничего не ломала.
— Ну да, — говорит она и больше не спрашивает.
Дома я долго не могу уснуть.
В час ночи я беру телефон и пишу:
Я (01:12): Я сегодня видела твою маму.
Он отвечает через минуту. Значит, не спит тоже.
Минджун (01:13): Где?
Я: В «Онги». Она подменяла Суён.
Минджун (01:14): Понятно.
Я: Она сказала мне спасибо.
Минджун (01:15): За что?
Я: Не знаю. Она не сказала, за что.
Он не отвечает долго — минуты три. Я думаю, что, наверное, не надо было писать.
Минджун (01:18): Она хорошая.
Я: Я знаю.
Минджун (01:19): Она работает по подменам, потому что за квартиру надо платить. У неё больная спина, и она об этом не говорит. Если она тебе ещё что-нибудь скажет, не верь. Она всё преувеличивает в хорошую сторону.
Я: Например?
Минджун (01:21): Например, что я «мальчик, который занимается». Я в этом году не открывал учебник, кроме тех двух недель с тобой.
Я: Это всё равно больше, чем в прошлом году.
Минджун (01:22): Ага.
Минджун (01:22): Не жалей её.
Я: Я не жалею.
Минджун (01:23): Я знаю, что ты не жалеешь. Я на всякий случай.
Я хочу написать ему что-нибудь нормальное. Например, что его мать красиво раскатывает тесто, потому что у неё руки, которые всё умеют. Или что она сказала «умница» про работу — и это первое «умница» за неделю, которое я слышала не от Суён.
Вместо этого я пишу:
Я (01:24): Спи.
Минджун (01:24): Ты первая начала.
Я: Я знаю.
На следующий день в школе я вижу его в коридоре.
Он идёт с рюкзаком на одном плече, здоровается кивком — и я вдруг не знаю, как себя вести. Как будто теперь я знаю про него то, чего он мне не рассказывал: что его мать складывает фартук в пакет, что она работает по подменам из-за спины и за квартиру, что он говорил ей обо мне.
— Ты чего? — спрашивает он.
— Ничего.
— У тебя лицо…
— Как у человека, который что-то сломал.
— Да, — говорит он. — Именно такое.
Вечером я звоню Суджин.
— Ты не спишь?
— Сплю. Что случилось?
— Ничего. Я видела его мать.
— И?
— Она работает по подменам. У неё больная спина. Она благодарила меня.
— За что?
— Не сказала.
Суджин молчит.
— Наён.
— Что?
— Ты чего звонишь-то?
— Не знаю, — говорю я. — Мне надо было кому-то сказать.
— Ну, сказала. — Она зевает. — Спи. Завтра школа.
Я кладу телефон на подушку и смотрю в потолок.
Ночью я беру его снова.
Пишу: «Я сегодня видела твою маму». Это уже было.
Пишу: «Она рассказала про отца». Стираю: не моё.
Пишу: «Он уехал, потому что ему казалось, что его никто не держит». Смотрю минуту. Стираю.
Я не знаю, как это сказать, чтобы не было похоже на жалость. А он жалость ненавидит больше, чем что-либо.
Остаётся пустое поле.
Я выключаю свет и лежу в темноте, и в голове у меня одна фраза: «надо было говорить».
Правило шесть. Никто не узнаёт правду.
Я думала, оно про нас двоих — про то, что мы прячемся. Оно про людей вокруг: про тех, кто благодарит, не зная за что, и про тех, кто в одиннадцать сорок пишет «нормально».